Я поднялся.

— Ну-с? — сказал Новицкий.

— Дозвольте сперва вас послушать, ваше благородие. Вы его видели вчера, я нынче.

Он чуть склонил голову. Кажется, ответ ему понравился.

— Извольте. Засорение кишок либо заворот. Живот вздут, ветры не идут, вторые сутки нет стула. Полагаю очистить кишечник. Каломель внутрь, а после клистир, и коли пойдёт, к утру ему полегчает.

Слушал я его и не мог придраться. По здешней науке и по здешним книгам он рассуждал безупречно.

И это убило бы Чекрыгина за сутки.

Потому что при таком животе слабительное гонит содержимое кишки, давление на воспалённое место растёт, и в итоге кишка может разорваться, а её содержимое — вылиться в брюшную полость. Я такие исходы видел в прошлой жизни у тех, кого до меня успели «прочистить» дома. Их привозили уже никакими.

Значит, спорить надо. Только диагноза я назвать не могу, стало быть, спорить придётся тем, что видно руками.

— Ваше благородие, дозвольте не согласиться.

Новицкий не переменился в лице.

— Дозволяю. Только с основанием.

— Извольте. Первое: при завороте и при засорении живот болит весь и вздут весь. А у него боль пришла отсюда. — Я показал под ложечкой. — И за полдня сползла вот сюда, вправо и вниз. Так засорение не ходит.

— Дальше.

— Второе: живот. Извольте сами положить руку слева. Мягко. А теперь справа внизу.

Он сел на край койки и стал щупать сам.

Щупал он долго и правильно, тёплой рукой, плашмя. Я стоял и молчал, потому что тут всякое слово было бы лишним.

Когда он дошёл до правой подвздошной, рука Чекрыгина сама пошла отталкиваться.

— Гм, — сказал Новицкий.

— И вот ещё что. Нажмите и отпустите резко.

Он нажал и отпустил, и матрос закричал.

Штаб-лекарь выпрямился и посмотрел на меня.

— Отпускать больнее, чем давить, — сказал он.

— Так точно.

— Я про такое слыхал.

Он поднялся и отошёл от койки, я пошёл за ним.

— Хорошо, Вершинин. Положим, у него не засорение, а воспаление в самом кишечнике, местное, вот в этом углу. Такое бывает, я видал два раза, и оба раза кончилось скверно. Что вы предлагаете?

Ну вот. Теперь самое трудное.

— Ничего не предлагаю, ваше благородие.

— То есть как?

— Так, что всякое лечение тут повредит, — я говорил медленно, потому что тщательно подбирал слова. — Слабительного не давать ни в коем случае, оно содержимое кишки гонит, и затем рвётся то, что воспалено. Клистира не ставить по той же причине. Ничего внутрь не давать вовсе: ни пищи, ни питья — разве что смачивать губы.

— Голодом уморите.

— Двое суток человек проживёт. А кишка при пустом животе успокаивается скорее.

— Ещё?

— Холод на правый бок. Мокрую тряпицу, её необходимо менять почаще, а лучше бы льду, да где его взять. Покой полный, не подниматься. И глядеть его каждые три часа. Днём и ночью.

— Чего глядеть?

— Не переменилось ли. Ежели боль расползётся по всему животу и живот станет твёрдым, как доска, а лицо заострится, то дело кончено, и тут уже ничего не поможет. А ежели за сутки боль соберётся в один угол и станет глуше, то он выкарабкается сам.

Новицкий молчал.

Он стоял и глядел куда-то в переборку, и я видел, как он это взвешивает. Не как начальник, которому дерзит подлекарь, а как врач, у которого на руках больной и два пути.

— Опия дать? — спросил он наконец.

Хороший вопрос, и задал его человек, который думает своей головой, а не вспоминает вычитанное.

— Не дал бы, ваше благородие. От опия ему полегчает, и мы перестанем видеть, что с ним делается. А нам сейчас надобно видеть.

Он повернулся ко мне.

— Ловко.

— Виноват?

— Ловко рассуждаете, — повторил Новицкий. — И, что мне занятнее всего, вы ведь сами не знаете, отчего оно так. Знаете только, что оно так, и всё на этом.

Я промолчал, потому что сказать мне было нечего.

— Ладно. — Он поглядел на койку. — Делаем по-вашему. Внутрь ничего, холод на бок, покой. Глядеть станем оба: вы с вечера до полуночи, я после. И вот что, Вершинин.

— Слушаю.

— Ежели к завтрашнему утру ему станет хуже, я поставлю клистир и дам каломель, потому что иного у меня нет. И отвечать за это буду я, а не вы. Уяснили?

— Так точно, ваше благородие.

Мы поднялись наверх.

И вот тут я не выдержал.

— Дозвольте вопрос не по службе, Антон Григорьевич.

— Дозволяю.

— Отчего вы пошли сюда?

Он остановился.

— Что значит отчего?

— Того значит, что вы штаб-лекарь. Чин, место, практика. А идёте на два года вокруг света, где ни чина не прибавится, ни денег, зато можно и не воротиться вовсе. И, сколько я слышал, вызвались вы сами.

Новицкий поглядел на меня долго.

— А вы-то сами, Вершинин, отчего пошли? — спросил он.

— Меня определили.

— Ну а меня не определяли, — сказал он. — Вот и вся разница.

И пошёл дальше, а я остался стоять.

Ответ мне достался такой, что ответом его назвать нельзя было никак. Он не соврал ни в одном слове и не сказал ровно ничего.

Хорошо. Я не спрашиваю.

Только человек, который бросает место и практику и уходит на два года туда, откуда половина не возвращается, обыкновенно от чего-то уходит. Так было в моё время, так, я думаю, и в это.

Работать с ним будет тяжело. Он умён, спокоен, ничего не принимает на веру. Меня он уже прощупал до дна, а сам не открылся ни на волос.

Зато он слушает доводы. И этого мне достаточно.

Завалишина я встретил у трапа, когда он уже уходил.

Он стоял со своим сундучком у борта и ждал шлюпку, и был в дорожном платье, а не в мундире, и оттого показался мне меньше ростом.

Мимо пройти я не мог.

— Иван Иванович.

Он обернулся.

С минуту мы стояли и молчали, и было это неловко до крайности.

— Кору доставил, — сказал он наконец. — Полный список. Проверьте по описи, там всё.

— Проверил. Всё сошлось.

— Ну и добро.

Он поглядел на воду.

— Свидетельство мне дали в госпитале, — сказал он. — Отёки, одышка, сердце. Освидетельствовали и написали, что к дальнему вояжу не годен. Что смешнее всего, Вершинин, я ведь и правда не годен. Я думал, они мне это из милости напишут, а оказалось, по правде.

— Про сына что?

Он посмотрел на меня с удивлением.

— А вам зачем?

— Затем, что спрашиваю.

Завалишин помолчал, и я видел, что ему хочется отделаться одним словом и что одним словом не выходит.

— Не взяли, — сказал он наконец. — Опоздал я. Место обещали до Успенья, а деньги я собрал к Успенью. Там теперь другой мальчик, из податных, и за него внесли разом.

— Сколько недостало?

— Восьмидесяти рублей, — сказал он ровно. — Восьмидесяти, Вершинин. Я два месяца перекладывал казённое в своё и не добрал восьмидесяти рублей.

Он поглядел на воду.

— Буду искать иначе. Прошение подам, свидетельство при мне, служба тридцать лет. Может, и выйдет что-нибудь.

— Выйдет, — сказал я.

— Не выйдет, — спокойно ответил он. — Но искать буду. Мне ведь больше нечего делать.

Шлюпка подошла, стукнулась о борт, и матросы взялись за его сундучок.

И уже спускаясь, держась за поручень, лекарь вдруг окликнул меня:

— Вершинин.

— Слушаю.

— Про Новицкого. — Он поднял на меня глаза. — Человек он достойный. Куда достойнее меня. Ежели хотите чего-то достигнуть, сработайтесь с ним.

Он помолчал. А затем добавил:

— Потенциал у вас есть. Я в вас ошибался.

И полез вниз.

Я стоял у борта и глядел, как шлюпка отваливает.

Полтора месяца этот человек был моим главным врагом. Он подал на меня рапорт, запретил мне подходить к больным, обозвал мебелью и звал на моё место другого.

Я долго с ним боролся и старался обыграть.

А теперь он уплывал к берегу со своим сундучком, и осталось мне от него всего ничего: восполненная опись, недобранные восемьдесят рублей и вот эти две фразы напоследок.