— Оттого, лекарь, что я тебе жизнью обязан, а глупость делать не стану. — Он развёл руками. — Ты пойми. Я купец второй гильдии. У меня векселя по всему порту, у меня подряды. А ты меня зовёшь подписаться в чужой бумаге, да ещё против человека из Компании. У них рука знаешь докуда достаёт? Он завтра слово скажет, и мне товар на таможне месяц продержат, а я на этом разорюсь.

Возразить было нечего, потому что говорил он чистую правду.

— Понимаю, — сказал я. — Тогда вот вам последний вопрос, и я уйду. Ежели бы вы сами оказались на моём месте, вы бы как поступили?

Купец задумался, а затем полез в стол за бумагой.

Он и сам не заметил, как втянулся. Так бывает со всяким мастером, когда при нём начинают неумело делать его работу.

— Дурак ты, лекарь, — сказал он с досадой, макая перо в чернила. — Ты бы и вправду пошёл да отдал деньги в руки.

— А как надо?

— А надо расписку, и не абы какую. — Он придвинул мне лист. — Пиши. «Я, нижеподписавшийся такой-то, получил от подлекаря Андрея Ильина сына Вершинина сто двадцать рублей ассигнациями в полное погашение долга, каковой долг был мною за него уплачен в августе месяце сего года». Сумму цифрами и прописью, слышишь? И число проставь, и место.

— И этого довольно?

— Нет, не довольно. Дальше пиши: «И более никаких претензий по сему долгу к нему не имею». Вот это главное. А то отдашь сто двадцать, а он завтра скажет, что было сто восемьдесят с процентами.

Я записывал, а он диктовал и злился на мою финансовую неграмотность. А что ж поделать? В болезнях я силён, они из века в век не меняются. А вот бумаги в разные эпохи отличаются.

— Пиши в двух списках. Один ему, один тебе. И на твоём чтоб он расписался своей рукой, а не приказчик его какой-нибудь. На простом писать не станем, у меня лист есть гербовый.

— А ежели не станет подписывать?

— А вот тут я тебе и надобен, — Аникеев откинулся и впервые усмехнулся. — Ежели он деньги взял, а расписки не дал, то я, посторонний человек второй гильдии, при том присутствовал и это видел. И слово моё в Кронштадте кое-что весит. Так что ему проще подписать.

Я удивлённо поглядел на него.

— Стало быть, идёте?

— Иду, — сказал купец. — Только не за твою доброту, ты не подумай. Просто дело больно ловко складывается, а я до ловких дел охоч. — Он ткнул в меня пальцем. — И вот ещё что. При нём ты молчи больше, чем говоришь. Ты, лекарь, лечить умеешь, а торговаться нет.

На шлюп я вернулся к полудню, и первым, кого я встретил, был Новицкий.

Он стоял над койкой Чекрыгина и щупал ему живот.

— Вершинин. Извольте сюда.

Я подошёл.

— Глядите. Слева мягко. Справа внизу? — Он надавил, и Чекрыгин даже не поморщился. — Второй день ничего. Стула не было, ветры пошли вчера. Просит есть.

— Давать?

— Вот я вас и спрашиваю.

Так. Вот оно опять.

Он не переспрашивал и не проверял меня по мелочи. Он просто взял и передал мне решение, и в этом было куда больше уважения, чем в любой похвале.

— Дал бы, ваше благородие. Только бульон и понемногу, ложек по десять и часто. Ежели к вечеру живот останется мягким, завтра кашу на воде.

— Отчего не сразу кашу?

— Оттого, что кишка две недели будет как выздоравливающий человек. С виду цела, а нагрузки не держит. Наляжет на кашу, и всё вернётся.

Новицкий кивнул и записал что-то в свою тетрадь.

— Вершинин.

— Слушаю.

— Вы, я гляжу, всё знаете наперёд, — сказал он ровным тоном. — Откуда, спрашивать не стану. Покуда не стану.

И ушёл.

Я постоял и подумал, что этот человек будет складывать про меня свои вопросы месяцами, а однажды выложит их все разом.

Ну и пусть складывает. Мне бы до вечера дожить.

Скородумова я нашёл в лазарете. Он сосредоточенно тёр пестиком в ступке.

— Владимир Гаврилович.

— Чего?

Голос был не его. Я обошёл кругом и поглядел ему в лицо. Веки красные, под глазами тёмное, губы сухие. Пестик он держал слишком крепко, и от этого рука мелко ходила.

Двенадцатый день, как мы убавляем ему винную порцию.

Нас по-прежнему было двое на одно место помощника штаб-лекаря, но победить я хотел честно, а потому и помогал сопернику.

— Спали нынче?

— Спал.

— Сколько?

— Слушайте, Андрей Ильич, — он бросил пестик. — Вы меня будете каждый день пытать?

— Буду.

— Так я работаю! — Он повернулся ко мне, и голос стал злым. — Я тружусь, я в срок, я ни разу не отлучился. Чего вам ещё?

— Того, что вы вторую неделю не спите и злитесь на пустом месте. Это не оттого, что вы дурной человек. Это тело просит.

— Знаю я, чего оно просит.

— И я знаю, — я подвинул табурет и сел напротив. — Слушайте. Мы уговорились убирать алкоголь не разом, а помалу, и на том стоим. Только надо ещё две вещи, а вы их не делаете.

— Какие ещё?

— Есть. Вы третий день на одних сухарях, я видел. Голодному вдвое хуже. И спать днём, ежели ночью не выходит.

Скородумов посмотрел на меня исподлобья.

— И это всё ваше лечение?

— Всё, — честно сказал я. — Больше у меня ничего нет. Ни здесь, ни, скажу вам по правде, нигде.

Он помолчал.

— Двенадцать дней, — сказал вдруг. — Я считаю, Андрей Ильич. Я, знаете, с четырнадцати лет столько не проходил.

— Знаю, что считаете, — я поднялся. — Идите к коку и скажите, что я велел вас накормить горячим. И ложитесь до вечерней склянки, я подежурю.

Он посидел, потом встал и пошёл.

Уже у трапа обернулся.

— А сколько мне ещё так?

Вот тут я мог соврать и не стал.

— Долго. Может, всегда.

— Ну хоть не врёте, — сказал Скородумов и полез наверх.

На палубе я налетел на Ермакова.

Он тащил из люка бухту линя и тащил её левой рукой, прижимая к боку. Правая висела вдоль тела.

— Стой.

Юнга остановился.

— Руку.

— Некогда, вашбродь. Боцман ждёт.

— Покажи руку, я сказал.

Он подал левую.

— Другую.

И вот тут между нами всё стало ясно без единого слова. Он поглядел на меня снизу вверх, коротко и очень взросло, а после у него за спиной кто-то грохнул бухтой троса о настил, и юнга исчез.

Просто исчез. Шагнул за шпиль, оттуда в люк, и всё.

Я постоял, поглядел в пустой квадрат люка и пошёл следом, чувствуя себя при этом очень глупо. Подлекарь четырнадцатого класса гоняется по шлюпу за мальчишкой.

В трюме было темно и полно народу. Грузили провизию, катали бочки, орали друг на друга, и в этой каше можно было спрятать полк, не то что юнгу.

Я нашёл боцмана у крюйт-камеры.

— Герасим Иванович, Ермаков где?

— Ермаков? — боцман поглядел на меня удивлённо. — На берегу Ермаков. Послал за скобяным вместе с Лебедевым.

— Давно?

— Да с четверть часа как отвалили.

Вот так.

Он не соврал. Мальчишка и правда был послан, и правда отвалил. Только послан он был, я думаю, минуту назад, и попросился сам, и Герасим Иванович его отпустил, потому что мальчишка расторопный и просить умеет.

— Как воротится, не составит ли вам труда ко мне его позвать?

— Посмотрим, Вершинин, — сказал боцман, и я понял, что не пошлёт. Не до того ему.

Дальше день у меня разошёлся так, что вспоминать стыдно.

Я поднялся наверх и стал ждать шлюпку. Шлюпка пришла через два часа, и Ермакова в ней не было. Лебедев, здоровый рябой матрос, объяснил мне обстоятельно и с удовольствием, что мальчонку оставили при подводе, потому как скобяное не всё выдали, и он там караулит.

Я сходил на берег сам. Подводы у пакгауза не было.

Я вернулся, поймал его у камбуза около четырёх и потерял снова, потому что меня в ту же минуту позвали к Федотову, у которого зашёлся кашель, и когда я через двадцать минут вышел, у камбуза стояла одна пустая бадья.

К шести я поймал себя на том, что уже который час хожу по шлюпу, высматриваю и понимаю, что это смешно. А потом меня взяла злость на себя.