Потому что я весь день гонялся за мальчишкой вместо того, чтобы сделать единственную правильную вещь. У него под коркой на кисти сидел гной. Я это знал с полудня. И я, вместо того чтобы пойти к Новицкому и сказать одно слово, играл в догонялки, потому что мне, видите ли, не хотелось выдавать его начальству.

Я сидел в лазарете, глядел на свечу и очень отчётливо понимал, чем это кончается. Кончается это тем, что через несколько суток мы уходим, а у меня на борту мальчишка, у которого зараза пошла в кровь, и списывать его будет уже некуда, потому что мы будем в море.

Записку Евграфу Саввичу я отправил ещё в третьем часу с береговой шлюпкой и написал коротко: буду нынче ввечеру в «Якоре» по нашему делу, к семи.

Впервые за полтора месяца место и час назначал я, а не он.

К семи я отправился в «Якорь».

В кабинет я поднялся первым и сел так, чтобы дверь была передо мной, а свеча сбоку.

Аникеев сел справа, положил на стол свою книжицу и стал ждать с совершенно скучающим видом.

Евграф Саввич вошёл через четверть часа.

— Андрей Ильич! — Он раскинул руки. — Голубчик, вот радость-то. Сами позвали, я даже удивился.

На четырёх ступенях лестницы он дважды брал воздух ртом.

— Садитесь, Евграф Саввич.

— Сяду, сяду, — он опустился и с любопытством поглядел на купца. — А это у нас кто?

— Аникеев Пров Данилович, купец второй гильдии.

— Очень приятно, — Евграф Саввич улыбнулся чересчур добродушно. — Только вот незадача, Андрей Ильич. Дело-то у нас с вами приватное. К чему тут посторонние?

— К тому, что при расчёте нужен свидетель.

— Ах, при расчёте, — он покивал. — Голубчик, да мы с вами по-родственному, без чинов. Отпустите вы Прова Даниловича, чего ему тут сидеть.

Вот он, первый ход. Убрать свидетеля.

— Свидетель останется, — сказал я.

— Ну зачем же так сухо…

— Иначе расчёта не будет.

Евграф Саввич поглядел на меня, и в его светлых глазах впервые за всё знакомство мелькнул интерес.

Аникеев зевнул в кулак и стал разглядывать потолок.

— Ну как угодно, — сказал Евграф Саввич. — Извольте.

Я достал деньги. Накануне поменял серебро и медь на ассигнации у менялы.

— Сто двадцать рублей ассигнациями. Мой долг, выкупленный вами в июне. Извольте пересчитать.

Он не притронулся.

— Голубчик, — сказал он мягко. — Ну кто же так делает? Спрячьте, спрячьте.

— Отчего же?

— Оттого, что деньги эти ничего не решают, — Евграф Саввич сложил ладони на скатерти. — Вы, Андрей Ильич, кажется, вообразили, будто я вас за сто двадцать рублей купил, а теперь вы их отдадите и станете вольным казаком. Так нет же. У меня в конторке лежит не долговая расписка. У меня лежит подписка, а в ней сказано, что вы обязуетесь доставлять уведомления. Про деньги там одна строчка, а про уведомления весь остальной лист.

Он говорил и глядел на меня с искренним сочувствием, как объясняют ребёнку.

— Читал я эту подписку, — сказал я. — И вот что там сказано в конце. Что, буде я не исполню, вы вольны взыскать с меня долг по всей строгости закона.

— Именно так.

— Стало быть, вся сила вашей бумаги в том, что вы можете взыскать долг. Это и есть ваш кнут, других там нет. А ежели долга не станет, то и взыскивать нечего.

Я подвинул к нему деньги.

— Долга не станет через минуту.

Это была штука тонкая, и я сам додумался до неё не сразу. Точнее, подсказал мне капитан Головнин.

Всякая бумага сильна не тем, что в ней написано, а тем, что за ней стоит. Написать можно что угодно. Обязать человека доставлять уведомления нельзя ни по каким законам, такое обязательство ни один суд и слушать не станет. Держалось оно на одном: не станешь доставлять — посажу в яму за долг. Долг настоящий, яма настоящая, и вот на этом всё и стояло.

Убери долг — и остаётся лист бумаги, по которому взыскать нечего.

Более того, в суд он с ней не сунется никогда, потому что там первым делом спросят: а за какие такие уведомления вы, милостивый государь, платили сто двадцать рублей подлекарю с военного шлюпа? И объясняться придётся уже ему.

Евграф Саввич молчал.

Он глядел на деньги и, я думаю, соображал не хуже меня.

— Складно вы рассудили, — сказал он наконец. — Кто научил?

— Сам.

— Врёте, голубчик, — он улыбнулся. — Ну да ладно.

И тут он выложил свой козырь.

— А ведь тетрадочку-то вы мне уже отдавали, Андрей Ильич. Своей рукой писанную. И не одну.

— Одну.

— Пусть одну, — он подался вперёд, и голос сделался ласковым до приторности. — А теперь представьте. Приходит к Василию Михайловичу человек и говорит: «А известно ли вам, что ваш подлекарь Компании тетрадки носит?» И тетрадочку показывает. Вы там, голубчик, много чего понаписали. Про кают-компанию, про капитана, про провизию.

Он откинулся, довольный.

— И что вы тогда делать станете? С распиской вашей, при свидетеле, отдав долг честь по чести?

Вот теперь стало по-настоящему интересно.

Ответить мне надо было так, чтобы отбить угрозу и при этом ни в коем случае не проговориться, что Головнин всё знает и тетрадь читал. Потому что капитан велел мне сдавать её и дальше, а канал, о котором догадался противник, не стоит ничего.

Значит, отбивать надо не правдой, а его же логикой.

— Хорошо, — сказал я. — Пойдёмте по порядку. Приходит человек к капитану. Кто?

— Найдётся кто.

— Найдётся. И приносит тетрадь, писанную моей рукой. И первое, что у него спросят, это откуда она у него взялась.

Евграф Саввич промолчал.

— А как он объяснит, я не знаю, — я говорил спокойно, потому что спешить тут было некуда. — Тетрадь-то не потерянная. Её я отдал в руки, в трактире, человеку, который дал за неё деньги. Стало быть, чтобы предъявить капитану мою вину, надобно сперва рассказать, кто её у меня требовал и зачем.

Я поглядел на него, понаблюдал за реакцией Евграфа Саввича, а затем добавил:

— И тогда получается вот что. Есть подлекарь, который сдуру писал в тетрадку то, что и на набережной болтают. А есть люди, которые нарочно, за деньги, заводили глаза при капитане, идущем с государевым поручением. Как по-вашему, кем из нас двоих Василий Михайлович займётся прежде?

В кабинете стало тихо.

Аникеев перестал разглядывать потолок и с интересом поглядел на Евграфа Саввича.

— Занятно, — сказал тот. — Занятно, голубчик. Вы за полтора месяца сильно переменились.

— Пришлось.

Он побарабанил пальцами по скатерти, и я видел, что он считает.

И вот тут я сделал то, ради чего, собственно, всё и затевал.

— Евграф Саввич, давайте начистоту. Вы мне не враг, и я вам не враг. Я вам был должен, а теперь не должен. Только это не значит, что мы с вами больше не знакомы.

Он поднял бровь.

— Это как понимать?

— А так, что я к вам заходить не перестану, — я пожал плечами. — Мы уходим на два года. Воротимся, и я, может, снова буду в Кронштадте, и вы тут будете. Люди мы знакомые. Ежели я в дороге увижу что-нибудь любопытное про дела Компании, отчего бы мне вам про это не рассказать? По-приятельски.

— Задаром? — прищурился он.

— Задаром. Денег ваших мне больше не надобно, и бумаг тоже. А поговорить с умным человеком я всегда рад.

Капитан просил, чтобы я продолжал передавать тетради. И, скорее всего, спрашивать с меня их будут в ближайших портах. Именно поэтому и пришлось сохранить эту связь. Если бы не просьба Головнина, я бы сейчас окончательно разорвал отношения с Компанией.

Он смотрел на меня долго.

Тут я, признаться, рисковал. Он мог почуять подвох и упереться. Только я рассчитывал на одну простую вещь, которую усвоил ещё в прошлой жизни. Люди вроде него больше всего на свете верят, что всякого можно купить, а сразу после этого верят, что даром служат из тщеславия.

И он купился.

Не потому, что дурак. А потому, что подлекарь, отдавший долг и всё равно готовый служить, в его картине мира куда надёжнее должника. Должник служит из страха, а страх кончается. Этот, стало быть, служит из уважения к Компании, из желания выслужиться, из чего угодно.