Вторая. Бумага. Даже если я принесу деньги, расписку он мне не отдаст, потому что в его конторке лежит подписка на уведомления, а вовсе не долговое обязательство. Он мне про это сказал прямо и с удовольствием. Значит, надо придумать, как сделать её бесполезной.

Третья. Разговор. Что именно сказать Головнину, в каком порядке и чего просить.

Над третьей я сидел дольше всего и понял, что просить, пожалуй, ничего не стану. Просить у такого человека есть вернейший способ проиграть.

Ладно. Сперва деньги.

Добывать их я начал с восьмого числа, и добывал их так, как добывает всякий врач, оказавшийся на мели.

Кронштадт для этого дела оказался местом благодатным.

Тут стояли купеческие суда, работала верфь, шли артели, а госпиталь я насчитал один, казённый, и попадали в него либо служивые, либо те, кому совсем худо. А между этими двумя краями оставалась целая толпа народу, которому лекарь нужен, а идти некуда, некогда и не по карману.

Ко мне пошли мастеровые с ушибами и порезами. Купеческие матросы, которых в казённый госпиталь не берут. Трактирная прислуга и лавочники с их вечными животами.

Первый мой заработок вышел смешным.

Кузнец с верфи третью неделю ходил с гвоздём в ноге. Вернее сказать, с тем, что от гвоздя осталось. Наступил, вытащил, а ранка закрылась поверху, и под ней копилось. Нога у него распухла, ходил он на пятке, и лечили его до меня хлебным мякишем с солью.

Я вскрыл, выпустил, промыл и велел ходить ко мне три дня подряд.

— Сколько с меня, господин лекарь?

— Полтину.

Он поглядел на меня с недоверием, потому что цена была вдвое ниже всякой разумной, и заплатил, и на другой день привёл товарища с рукой.

Вот так оно и пошло.

Брал я дёшево нарочно, потому что мне нужно было число, а вовсе не цены. Лечил быстро, объяснял коротко, повязки клал такие, что держались. И через неделю ко мне стали приходить сами, потому что в порту слухи ходят быстрее, чем на корабле.

Кроме денег я получил ещё две вещи, о которых не думал заранее.

Первое это руки. Я работал каждый день, помногу и диагнозы были всякие. Мои молодые руки набирали навык, которого у них до сих пор не было. Тот самый, который у меня в прошлой жизни отняли вместе с дрожью.

Второе это люди. К одиннадцатому числу в Кронштадте меня знал десяток человек, и, что важнее, эти люди знали друг друга.

Про мою береговую практику на шлюпе прознали быстро, и первым явился художник Тиханов.

— Андрей Ильич, а правда, что вы в порту лечите?

— Правда. А вам зачем?

— Я к тому… — художник помялся. — Я бы с вами сходил разок. Поглядеть.

— Чего же там глядеть?

— Людей, — сказал он просто. — Мне лица нужны, а на шлюпе всё одни и те же. Я тихонько посижу в уголке.

Я подумал и взял его с собой. У него не было чина, а значит и вахты, потому и берег ему свободнее.

О своём решении я не пожалел ни разу, потому что он в тот день сидел в углу кузнечной артели и нарисовал мне такое, чего я сам не разглядел бы и за неделю. Как человек бережёт больную руку. Как стоит, перенося вес. Как держит плечо, у которого что-то не в порядке.

— Михаил, — сказал я ему на обратной барке. — Вы себе цены не знаете.

— Я? — искренне удивился Тиханов. — Да мне цену казна положила. Полторы тысячи на всё снаряжение, и то не мои, а казённые.

Матюшкина я в те дни видел мельком и всякий раз наверху. Он держался, работал и на четырнадцатое число сказал мне, что вчера впервые за две недели поел в полную силу.

— Считаю дни, Андрей Ильич, — сказал он. — Вы мне три недели положили. Половина прошла.

А вот с деньгами выходило скверно.

К четырнадцатому числу я насчитал у себя двадцать два рубля с копейками.

Я сидел над ними и считал, и счёт получался безрадостный. Двенадцать дней до выхода, и в лучшем случае я наскребу рублей сорок. Треть.

Значит, полтинами тут не наберёшь. Нужно что-то другое.

Что именно, я пока не знал.

А тем временем шлюп грузился.

Барки с провиантом подходили по две и по три в день, и с восьмого числа палуба у нас не пустела вовсе. Тали скрипели с рассвета, Любушин охрип, Евдокимов охрип тоже, и по всему шкафуту стоял тот особенный крик, который бывает, когда сто человек торопятся.

Я ходил и смотрел, потому что теперь это было моё дело.

Сухари в мешках, солонина в бочках, крупа, горох и масло. И вода, бочка за бочкой, потому что воды на два года нужно столько, что мне делалось страшно.

А потом я увидел, как поднимают бочки, от которых потянуло кислым.

Я подошёл ближе, поглядел на клеймо и на минуту онемел.

Квашеная капуста.

Не бочка и не две. Целый ряд, и за ним катили ещё.

— Арсений Кузьмич, — окликнул я баталёра. — Это чего у вас?

— Капуста кислая, — буркнул Любушин, не отрываясь от своей описи. — Не мешайте, господин подлекарь.

— А много ли берут?

— Много. Ещё две барки придут.

Я отошёл к борту и, признаться, постоял там дольше, чем следовало.

Ай да Василий Михайлович. Капитан наш, Головнин, просто молодчина, иначе и не скажешь.

Я ведь готовился воевать. Я в первый же вечер после того, как разобрался в своём положении, написал во второй тетради целый лист про цингу и приготовился ходить и просить, и объяснять, и получать отказы, и обходить сбоку.

А капитан уже всё продумал, всё взял.

Дальше пошло ещё лучше. За капустой я разглядел бочонки с сушёными кореньями, кадки с кислой закваской, вязанки хрена, бочонки с патокой и, отдельно, в соломе, штофы с лимонным соком.

Всё, что этот век знал против цинготной болезни, было тут.

И знал это капитан не от меня и не от лекаря. Он ходил вокруг света, он читал англичан, он помнил Кука, у которого за первое плавание не умер от цинги ни один человек, и это в те времена считали чудом. Головнин просто взял и повторил, потому что был не дурак и своих людей терять не собирался.

Стало быть, вот откуда трое из ста тридцати.

Я стоял у борта, глядел на бочки и заново обдумывал свою задачу. Планка, которую я себе поставил, оказалась выше, чем я думал вчера. Тут не надо было прибавлять к пустому месту. Тут надо было прибавлять к хорошо сделанной работе, а это куда труднее.

Ну и славно. Значит, поищем, где у неё дыры.

Дыры нашлись, и нашлись быстро, потому что я знал про эту капусту то, чего не знал никто на рейде.

К вечеру я подловил Любушина, когда он присел на кнехт с описью на коленях.

— Арсений Кузьмич, дозвольте три слова про капусту.

— Ох, — сказал баталёр. — Я так и знал.

— Три слова, и ухожу.

— Ну?

— Первое. Как её выдавать станете?

— Как положено, — он пожал плечами. — Коку в котёл, кок в щи, щи на артель.

Вот оно. Первая дыра, и самая большая.

— Арсений Кузьмич, часть надобно выдавать сырой.

Любушин поднял на меня глаза.

— Это как сырой?

— А так. Холодной, из бочки, с рассолом. И рассол не сливать, он тоже в дело.

— Кто ж её сырую есть станет?

— Станут, ежели дать, — я присел рядом. — Слушайте, тут вот какая штука. В кислой капусте сила против цинготной болезни есть, покуда её не варили. А в котле она эту силу теряет почти всю. Сваренная капуста нам живот набьёт, а от цинги не убережёт.

Баталёр посмотрел на меня, как смотрят на человека, сказавшего явную глупость.

— Откуда ж вы это взяли?

Вот это был правильный вопрос, и заранее я на него ответа не приготовил.

— В книгах писано, — сказал я. — Англичане про то давно знают. Оттого у Кука в первое плавание от цинги не помер ни один человек, и на флоте про то знают все. Он капусту кислую возил бочками и велел её команде есть всякий день.

Тут я не рисковал ничем. Про Кука на флоте знал всякий, кто хоть раз слышал разговор офицеров.

— Гм, — сказал Любушин. — А второе слово?

— Второе. Есть её надобно с самого начала. С первого дня, как выйдем.