— Часа два, — прокричал он через тряпку. — Ежели держаться будет.

Два часа.

А помпы всё это время должны качать, иначе вода поднимется быстрее, чем он успеет.

Я наконец нашёл себе работу, которую не сделал бы никто другой.

К помпам я перебрался в начале третьего.

На каждой стояло по четыре человека, и качали они коромыслом, стоя в воде, которая ходила по настилу от борта к борту.

Я поглядел на них минуту и всё понял.

Люди выдыхались. Я это знал по своей прошлой жизни отлично, потому что видел, как работают спасатели и как работают на непрямом массаже сердца.

Человек, качающий помпу, выкладывается за первые десять минут. Дальше он качает всё медленнее и через полчаса делает вдвое меньше, чем в начале, хотя ему кажется, что он старается так же. А через час он вообще перестаёт быть полезным и просто занимает место.

И самое скверное, что он этого не замечает. Ему кажется, что он молодец, и он будет стоять, пока не свалится.

— Кто тут за старшего?

— Я, вашбродь!

Квартирмейстер, весь мокрый.

— Давно эти стоят?

— Дык… — Он подумал. — Часа полтора.

— Меняй.

— Дык некем менять! У меня и так все при деле!

Я взял его за плечо и притянул к себе, чтобы он слышал.

— Слушай меня внимательно. Ты стоишь и глядишь, как они качают. Погляди на того, крайнего. Он опускает руки до конца?

Квартирмейстер поглядел.

— Дык… не до конца, — ответил он.

— И тот не до конца, — показал я. — И вон тот. Они качают половину хода. Ты понимаешь, что это значит?

— Чего?

— Что четверо у тебя качают, как двое. Ты держишь на помпе четверых, а толку от них на двоих. А ежели взять свежих, они первые четверть часа накачают больше, чем эти за час. И ты за то же время выкачаешь вдвое.

— Дык где ж я свежих возьму? — спросил квартирмейстер.

— А вот это уже к боцману.

Боцмана Евдокимова я нашёл на палубе.

Изложил я ему всё в четырёх фразах, и боцман понял.

— Сколько вам людей?

— Не людей, Герасим Иванович. Мне порядок.

— Какой порядок?

— Смена каждые четверть часа. Не «покуда свалится», а по времени. Отработал четверть часа, отошёл, сел, отдышался, выпил воды. Через полчаса опять на помпу.

— Так это ж втрое больше народу надо!

— Не втрое, — я показал на пальцах. — Ежели у вас на помпе четверо и трое отдыхают, то это семеро на одну помпу. А качать они будут вдвое больше, чем двенадцать человек без смены.

Евдокимов подумал.

— А ежели не хватит? — спросил он.

— Тогда берите тех, кто на палубе стоит без дела. Их немного, а есть.

— И кого?

— Тиханова возьмите, — предложил я.

Боцман уставился на меня.

— Художника?

— Его самого, — кивнул я. — Он здоровый мужик лет под тридцать, и он третий час сидит внизу и трясётся от страху. Ему работа полезнее всякого лекарства.

— А он умеет?

— Помпу качать всякий умеет. Тут ума не надо.

Евдокимов ещё подумал.

— Ладно, — сказал он. — Только вы сами ему скажите. Мне с этим возиться некогда.

Художника Тиханова я нашёл в его каморке.

Он сидел на койке, вцепившись в неё обеими руками, и глядел в переборку, и глаза у него были такие, что мне стало нехорошо.

— Михаил.

Он не сразу меня увидел.

— Андрей Ильич… — Голос у него сел. — Мы потонем?

— Не потонем.

— Оно ведь трещит всё. Оно ведь ходит.

— Оно и должно ходить, — сказал я. — Ежели бы не ходило, оно бы сломалось.

Он поглядел на меня.

— Правда?

— Верное слово. Дерево гнётся, оттого и держит. Вставайте.

— Куда?

— Со мной. Вы мне нужны.

Это подействовало сразу. Он поднялся и пошёл за мной, и по дороге я объяснял, а он слушал и кивал.

Внизу у помп я поставил его в очередь.

— Четверть часа качаете, потом отходите. Вон квартирмейстер вам покажет.

— Я не умею.

— Тут и уметь нечего.

Он взялся за коромысло, и я постоял и поглядел, как он качает. Первые минуты он работал неловко и невпопад, а после поймал ритм и пошёл ровно.

Когда он через четверть часа отошёл в сторону и сел, лицо у него было другое: красное, злое и живое, а вовсе не бледное и пустое. Он тяжело дышал и разглядывал свои ладони.

— Андрей Ильич.

— Что?

— А оно, знаете, легче, когда делом занят.

— Знаю, — сказал я. — Оттого и позвал.

Про воду я сообразил не сразу, и это была моя недоработка.

Люди на помпах потели вёдрами, и потели в мокрой одежде, оттого я и не разглядел этого сразу.

А через два часа такой работы человек высыхает изнутри и начинает слабеть от жажды, а вовсе не от усталости. Жажды он при этом не чувствует, потому что кругом холодно и мокро.

Я послал юнгу Ермакова к коку.

— Тёплой воды. И соли туда, щепоть на кружку. И чуть сахару или патоки, ежели есть.

— На кой-соли?

— Оттого, что человек с потом соль теряет. Вернёшь воду без соли — толку мало.

Юнга умчался, и через четверть часа у помп стояло ведро, и всякий отходивший пил кружку.

Пили сперва с недоверием.

— Солёная, вашбродь!

— Пей.

— Дык её после пить захочется!

— Пей, я сказал.

Головнина я увидел в четвёртом часу ночи.

Я спускался вниз доложить Новицкому и на секунду задержался на юте, потому что кормовой фонарь осветил его лицо.

Капитан стоял у гакаборта.

Стоял он там с семи часов вечера, то есть девятый час подряд, и уходить, судя по всему, не собирался.

Плащ на нём я разглядел мокрый насквозь. Он держался за поручень одной рукой и смотрел вперёд, в темноту.

И вот что меня поразило.

Он ничего не делал.

Не кричал и не бегал, не отдавал команд каждую минуту. За те три минуты, что я стоял, он сказал одну фразу вахтенному офицеру, и фразу короткую.

Всё, что можно было сделать, сделали за четыре часа до шторма: паруса убраны, люки задраены, пушки закреплены, люди расписаны. Дальше кораблём управляли рулевые, а вахтенный офицер распоряжался работой.

А капитан стоял.

И вот в этом стоянии и была вся его работа. Сто тридцать человек знали, что он там. Что он не ушёл вниз, не лёг и не спрятался. Что он стоит на юте под той же водой, что и они, девятый час подряд.

Я в прошлой жизни знал одного заведующего, который в тяжёлую ночь никогда не уходил домой. Он ничего особенного не делал, сидел у себя и пил чай. А отделение работало вдвое лучше, потому что все знали, что он тут.

Головнин делал то же самое, только девять часов и под водой.

Дроздова привели в пятом часу — другой матрос вёл его под руку.

— Вашбродь, вон, гляньте. Он у меня в смене был, а после сел и сидит.

Я глянул.

Дроздов был белый и мокрый, и трясло его вовсе не от холода.

— Семён. Что с тобой?

Он поднял на меня глаза.

— Вашбродь, — сказал он тихо. — А ведь она правду сказала.

Ну вот.

Я взял его за плечи и повернул к себе.

— Кто сказал?

— Она. Устинья, — он говорил быстро, и губы у него не слушались. — Она мне тогда сказала, что судну домой не воротиться. И потом ещё, помните, я вам говорил. Может, оно и не про корабль было. Может, я один.

— Семён.

— Я нынче на вантах был, — не слушал он. — И меня чуть не снесло. Вот прямо чуть. Я за что-то ухватился, а за что — не помню. И я тогда понял, вашбродь. Оно меня ищет.

Медицина тут была ни при чём.

Человек, который решил, что его ищет судьба, перестаёт беречься, и я это видел не раз. Он не хватается вовремя, не глядит под ноги и не отскакивает. Не оттого, что хочет умереть, а оттого, что внутри у него всё уже решено и он ждёт.

И такой человек в шторм гибнет непременно.

— Слушай меня, — сказал я. — Гляди в глаза и слушай.