— Голову ушиб?

— Дык об комингс, вашбродь.

— Тошнит?

— Нет.

— В глазах двоится?

— Нет.

— Ступай работать. И повязку не сдирай.

Дальше пошло одно за другим, и шло не переставая.

Сорванный ноготь. Придавленные пальцы. Вывернутая кисть, которую я вправил там же — на месте. Ушибленное колено. Ещё одна голова, разбитая о трап. Ссадина через всю спину у человека, которого протащило по палубе водой.

В шторм калечились не так, как я себе представлял.

Я ждал переломов и падений с высоты. А оказалось, что главная беда есть множество мелкого. Люди на мокрой ходящей палубе бьются обо всё подряд, и всякий раз это ерунда, а к концу суток из этой ерунды набирается два десятка человек.

Вот зачем нужен был рундук под шканцами. Я ни разу не спустился вниз.

А ежели бы я всякий раз бегал в лазарет по трапу, я бы половину этого времени провёл на трапе.

Ермаков работал молча и хорошо. Рубаха на нём вымокла и облепила спину, и я один на корабле знал, что там под ней. Он этого не замечал, потому что держал фонарь. И это было хорошо, потому что человек, которому дали дело, о себе не помнит.

Он держал фонарь так, чтобы свет падал куда надо, и держал его при качке ровно, упираясь спиной. Подавал раньше, чем я успевал сказать. Раз или два он придержал человека, когда шлюп кидало.

— Илья.

— Чего?

— Ты откуда знаешь, куда светить?

— Дык я гляжу, куда вы смотрите, — сказал он.

И в этом он справлялся хорошо. Понимал, как я работаю.

Проблема лишь была в том, что я пока что не понимал его. Ведь он хранил тайну. Но думать мне об этом не было времени.

Шторм продолжался.

Матюшкина я увидел не на юте, а внизу, у хронометрового ящика.

Он держался при Литке, у ящика с хронометрами, вцепившись в него обеими руками, и лицо у него в свете фонаря было цвета мокрой парусины.

Хронометры у нас висели в медных кольцах на подвесе, и подвес этот держал их ровно при всякой качке.

Только при такой качке не держало ничего.

Литке кричал Матюшкину что-то в самое ухо, и тот кивал и держал ящик.

Я подошёл ближе, придерживаясь за подволок.

— Фёдор Петрович! Помощь нужна?

— Не нужна! — заорал Литке. — Держим!

— Он у вас зелёный совсем!

— Знаю! Он и держит!

Матюшкин повернул ко мне лицо.

— Андрей Ильич! Я в порядке!

Тут его согнуло пополам и вырвало в подставленное ведро.

Он разогнулся, вытер рот рукавом и снова взялся за ящик.

Я поглядел на него и ничего не стал говорить. Потому что говорить тут было нечего.

Человека выворачивало наизнанку, и он стоял, потому что уйти было некуда, и держал руками то, от чего зависела наша долгота. И всякое слово, какое я мог бы сказать, вышло либо жалостью, которую он не просил, либо похвалой, а похвала посреди шторма звучит глупо.

Так что я просто хлопнул его по плечу и полез обратно наверх, к своему рундуку.

Ближе к полуночи мне принесли того, из-за кого началась настоящая ссора.

Марсовый первой статьи из наумшинских. Спускался с вант, шлюп кинуло, и он сорвался с последних футов и упал боком, ударившись головой.

Принесли его двое, и он был в сознании.

— Как звать?

— Антон, вашбродь.

— Какой нынче день?

— Дык… — он подумал. — Девятое.

— Что делал перед тем, как упал?

— С марса шёл. Крепили мы.

Всё помнил. Я оглядел голову. Шишка над ухом, кожа цела, и крови нет. Зрачки одинаковые, на свет отзываются оба.

— Терял память?

— Нет.

— Врёшь, — сказал один из тех, кто его принёс. — Он лежал.

— Долго лежал?

— Дык, покуда мы добежали. Считай, вздохнуть успел раз пять.

Это мне не понравилось.

— Антон, ты помнишь, как упал?

Матрос помолчал.

— Дык нет, вашбродь. Помню, шёл. А после я уж на палубе лежу, и Митька надо мной.

Ну вот.

— Слушай меня. Нынче ты не работаешь.

Он вытаращился.

— Как не работаю?

— Так. Спускаешься вниз и лежишь.

— Вашбродь, вы что! — Он даже привстал. — Там наши! Там людей не хватает!

К нам подошёл Наумшин.

Он подошёл, поглядел на своего человека, потом на меня, и лицо у него было такое, какого я у него ещё не видел.

— Господин подлекарь. У меня на марсе трое.

— Знаю.

— Трое на всю мачту. И вы у меня четвёртого забираете.

— Забираю.

— Он на ногах стоит! — Наумшин повысил голос, прежде он никогда этого не делал. — Он говорит, что помнит всё! Чего вам надо?

— Елизар. Он памяти лишался на несколько вздохов.

— И что?

— А то, что от удара по голове кровь идёт внутрь черепа. Медленно. Час, два, три.

Наумшин молчал.

— Человек после такого удара ходит и говорит, и всё у него хорошо, — я говорил громко, потому что иначе он бы не услышал. — А через два часа у него начинает болеть голова, потом его рвёт, потом он валится и уже не встаёт. И тогда сделать ничего нельзя.

— Так, а ежели он вниз пойдёт, чего изменится?

— То, что я его буду глядеть каждые полчаса. И ежели начнётся, я это увижу вовремя.

— И спасёте?

Вот тут я мог соврать.

— Может, и не спасу, — сказал я. — Тут как повезёт. А ежели он на марсе будет, я даже не узнаю, что началось. Он оттуда просто упадёт.

Наумшин смотрел на меня, и вода шла по его лицу.

— Антон, — сказал он наконец, не поворачивая головы. — Вниз.

— Елизар Кузьмич!

— Вниз, я сказал.

Матроса увели.

Наумшин постоял ещё секунду.

— Ежели он завтра встанет здоровый, я вам это припомню, — сказал он.

— Припоминайте.

Он криво усмехнулся и полез обратно на ванты.

В первом часу ночи снизу пришёл плотник Качанов, и по его лицу я понял всё раньше слов.

— Господин подлекарь! Штаб-лекаря вашего нету наверху?

— Внизу он. А что?

— Течь, — сказал плотник. — Правый борт. То самое место.

Я полез за ним. В трюме было черно, мокро и страшно.

Внизу шторм слышался мне иначе. Наверху он бил и хлестал, а здесь давил. Корпус стонал вокруг, доски работали, и слышно было, как это громадное деревянное сооружение выгибается на волне.

Качанов поднёс фонарь к борту.

— Гляньте.

Я поглядел и увидел, как из паза выступает вода.

Не струёй, а именно выступает по всей длине шва, будто дерево потеет.

— Это тот самый?

— Соседний, — сказал плотник. — Тот держит, я его щупал. А этот пошёл.

— Отчего?

— Дык борт работает, — Качанов показал ладонями. — На волне корпус играет весь, доски ходят одна против другой, и конопать выбивает. Оно всегда так, на всяком судне. Только у нас конопачено дурно, вы сами видели.

— Помпы что?

— Качаем без остановки, — ответил он. — Только не поспеваем. Прибывает быстрее.

Вот это было плохо.

— Насколько быстрее?

— На глазок — вершка на два за вахту.

Я стал считать.

Два вершка за четыре часа. Шторм идёт седьмой час и кончится, дай бог, к утру. Стало быть, ещё вершков четыре, а ежели паз пойдёт дальше — и восемь.

От этого мы не утонем. А вот вода в трюме подмочит припас и утяжелит корму, отчего шлюп станет хуже слушаться. А ежели дойдёт до крюйт-камеры, будет вовсе скверно.

— Чинить можно?

— Отчего ж нельзя, — сказал Качанов. — Конопатить на ходу дело поганое, но можно. Никиту звать надо.

— Зови.

Конопатчик Федотов пришёл через десять минут, и с ним пришли двое подручных.

Работали они при двух фонарях, и работа эта была из тех, на какие смотреть тяжелее, чем делать их самому.

Плотник разгонял паз железкой, выбирая старую конопать. Федотов свивал прядь и загонял её конопаткой, ударяя мушкелем. А шлюп ходил под ними так, что всякий третий удар приходился мимо.

Мокрая тряпка была у Федотова на лице. Кашлял он мало.

— Никита!

— Чего, вашбродь?

— Долго?