— Так его растереть надо, вашбродь, — сказал один — кажется, Степанов. — Он стылый весь. Мы всегда растираем, и рому в него.

— Растирать не будем и рому не дадим. Ни капли.

— Отчего же? Ром греет.

Я не мог им объяснить: кровь, застоявшаяся в стылых руках и ногах, холоднее всего остального в человеке. Если погнать её растиранием к сердцу, сердце этого не выдержит. Вино и ром раскрывают жилы под кожей, и тепло уходит наружу, а человеку кажется, что стало горячо. Таких людей губит не холод, а первое неосторожное движение.

— Оттого, что он мне после этого умрёт на руках, — сказал я. — И я подам о том рапорт с вашими именами. Довольно тебе?

Степанов замолчал.

— Берём.

Мы переложили его на парусину вчетвером. Я шёл у головы и держал её обеими ладонями. На сходе пришлось поднимать почти стоймя, и я всё время говорил вслух:

— Ровнее. Ещё ровнее. Не роняйте.

Наверху ударил свет.

— В лазарет? — спросил Наумшин.

— В лазарет.

Мы принесли его в лазарет.

Дроздова уложили. Я обрезал на нём куртку ножом, не снимая через голову, разрезал рубаху и штаны по швам и стянул всё мокрое разом. Кожа под платьем была белая, с восковым отливом, и на ощупь холодная. Ногти синие. Он не дрожал.

Это было хуже всего. Дрожащий человек ещё держит свой огонь. А этот свой огонь уже не держал.

— Сухое! — сказал Прошка, вваливаясь с ворохом. — Вот, вашбродь. Баталёр сам дал, ругался, а дал.

— Обтирай насухо, не жёстко. Аккуратно промокай, начиная с груди.

Мы обтёрли его, завернули в сухую холстину, потом в шерстяное одеяло, потом ещё в одно, и я подоткнул края под него так, чтобы не было щели у шеи. Голову обвязал шерстяным платком, а под затылок подложил скатанное полотенце, чтобы голова лежала чуть выше груди, но шея не сгибалась.

— Кирпичи? — спросил я.

— Греются.

— Бутылки наполни горячей водой, но не кипятком. Такой, чтобы рука терпела. Обмотай каждую в два слоя. Если его кожу обжечь, он этого не почувствует, а мы узнаем только через сутки, когда пойдёт пузырь.

Прошка кивал и делал.

По бутылке я положил Дроздову под мышки, ещё одну — на грудь, между одеялами. Кирпичи, обмотанные в парусину, я поставил по бокам туловища, а один — в ноги, так, чтобы он не касался ступней. К рукам и к ногам я не приложил ничего.

— А ноги-то, вашбродь? Ноги-то стылые.

— Ноги пусть греются последними. Нам надо согреть в нём середину, а не края.

В лазарет вошёл Скородумов.

— Нашли, Андрей Ильич? — спросил он.

— В трюме. Всю ночь пролежал в воде, у борта. Владимир Гаврилович, мне нужен человек, который будет считать пульс каждую четверть часа и записывать.

— Я сяду.

— Сядьте.

Он сел на рундук у койки и начал считать.

— Сорок шесть, — объявил он.

Я осмотрел голову Дроздова.

Шишка на голове. Крови не было ни в ухе, ни в носу. Я провёл пальцами по своду черепа, по швам, по затылку. Вдавления нигде не нашёл, и это было первое доброе известие за утро.

Потом я поднял ему веки и поднёс фонарь, отведя его в сторону и снова приблизив.

Зрачки сузились от света, оба одинаково.

Я перевёл дух.

Один шире другого означал бы, что под костью собирается кровь и что он умрёт к вечеру, а я не смогу сделать ничего, кроме того, чтобы стоять рядом. Одинаковые означали, что у него сотрясение, что мозг ушибся о свою же костяную коробку и оглушён, и что при тепле и покое, может быть, он вернётся.

Я ощупал шею, ключицы, рёбра, руки и ноги, разгибая и сгибая по одному суставу и глядя на лицо. На левом плече и по левому боку лежал широкий синяк, уже налившийся, с отпечатком в виде дуги, и я понял, что это обруч бочки. Она ударила его и подвинулась, а он попал в щель между ней и бортом, там его и заклинило.

Переломов я не нашёл.

— Пятьдесят один, — сказал Скородумов.

— Хорошо.

Штаб-лекарь Новицкий пришёл примерно через полчаса. Он остановился на пороге, оглядел койку, бутылки, кирпичи, разрезанное платье на палубе и не сказал ни слова о том, кто здесь распоряжался без него.

— Доложите, — кратко сказал он.

— Матрос Дроздов, второй статьи. Найден в трюме, у обшивки, за сдвинутой бочкой. Ушиб головы, вдавления нет, зрачки равны. Переломов не нахожу. Главная беда не голова, Антон Григорьевич, а стужа. Он пролежал в воде часов девять и остыл до того, что перестал дрожать.

— Пульс?

— Был сорок пять при находке. Сейчас пятьдесят один.

Новицкий подошёл, положил пальцы Дроздову на шею, постоял, считая, и посмотрел на бутылки.

— Отчего под мышки?

— Оттого, что там жилы близко к поверхности, и оттого, что нам надо гнать тепло к сердцу, а не в пальцы.

— А растирание?

— Убьёт.

Он поднял на меня глаза.

— Кровь пустить, — сказал он, — вы, я полагаю, тоже не советуете.

— Не советую. Ему нечего терять: у него и так в жилах мало что ходит.

— Это против всех правил, Андрей Ильич, — заметил Новицкий.

— Знаю.

— И против моего мнения тоже. — Он помолчал. — Но человек ваш, и вы его нашли, и я не стану мешать. Ведите, как ведёте, и записывайте всё. Если он умрёт, я подпишу, что всё делалось с моего согласия.

Я не ждал последней фразы и не нашёл, что на неё сказать.

— Благодарю.

Он снял с крюка мою мокрую куртку, посмотрел на неё и повесил обратно.

— Переоденьтесь. Вы сами мокрый до нитки, а второго подлекаря у меня нет.

Дроздов согревался четыре часа.

Сначала ничего не менялось. Пульс держался на пятидесяти с чем-то.

Потом Дроздов задрожал.

Это началось с челюсти. Зубы у него застучали мелко и часто, потом задрожали плечи, потом всё тело, и одеяла на нём заходили. Прошка перепугался и сунулся поправлять их.

— Не трогай.

— Дык бьёт его, вашбродь!

— Пусть бьёт. Это он греется сам. Это первое доброе, что он сделал за нынешний день.

— Шестьдесят четыре, — сказал Скородумов, и голос у него дрогнул.

К полудню Дроздов открыл глаза. Взгляд его остановился на мне.

— Семён. Слышишь?

Он пошевелил губами. Ничего не вышло.

— Не говори. Кивни, если слышишь.

Он не кивнул, но опустил и поднял веки, и я счёл это за ответ.

— Пить, — через минуту еле слышно сказал он.

— Дам. Тёплое, немного и медленно. Прошка, сбитень, чуть тёплый, и ложку. Ложкой, а не из кружки, иначе он поперхнётся.

Мы влили в него ложек десять. Он проглотил одну порцию, остановился, потом проглотил следующую, и на седьмой ложке лицо у него сделалось живым, недовольным.

— Как звать тебя? — спросил я.

— Дык… Семён Дроздов.

— С какого года на службе?

Он думал долго.

— Не помню, ваше благородие.

— Что делал ночью в трюме?

— В трюме?

Он смотрел на меня без всякого испуга. Не помнил ни того, как шёл, ни того, зачем.

— После скажешь, — сказал я. — Спи.

Он закрыл глаза и уснул. Дрожь его понемногу утихла, а лицо порозовело у скул.

Я вышел за дверь и постоял в проходе, держась за скобу.

Двадцать два ушибленных. Один найденный. Ни одного мёртвого.

Я вышел на палубу и пошёл искать Врангеля. Было уже одиннадцатое число, стало быть, пора.

Врангеля я нашёл на шканцах. Он стоял у борта, глядя на горизонт.

— Барон, покажите руку, — сказал я, подойдя к нему.

Он обернулся и, не сказав ни слова, стал расстёгивать мундир.

— Я сам глядел утром, Андрей Ильич, — сказал он, стягивая рукав с плеча. — Только я не знаю, хорошо это или дурно.

— Сейчас узнаем.

Я взял его за локоть и повернул к свету. На левом плече, в двух вершках ниже верхушки, сидел пузырёк.

Он был круглый, налитой и приподнятый, с ровным валиком по краю и с той самой вдавленной серединой, а внутри стояла прозрачная, чуть желтоватая жидкость. Гноя не было. Красных полос от него в сторону подмышки не шло.