Второй день мунуса только начинался. Я сел, зевнул, подтянул колени. Заметил, что Спикул садиться не стал. Он спустился по проходу к охраннику, сказал тому пару фраз на латыни. Охранник кивнул, качнулся вбок: пропустил Спикула дальше — за арку, где под сводом толкались торговцы. Сам он за Спикулом не пошёл — лишь поглядел ему вслед и повернулся к перилам.

На песок арены вывели первую пару.

Одного я узнал — наш ветеран, из людуса. Против него встал худой сутулый боец, в двух поножах. Глашатай объявил оба имени нараспев; трибуны встретили их вяло. Над скамьями замелькали монеты.

Бой я посмотрел вполглаза. Один напирал, другой пятился и отмахивался. Напирал наш. Он загнал чужого к барьеру, ударом сверху сбил ему щит вбок, поддел мечом под колено. Чужой сел в песок, выронил щит; наш придавил его коленом, приставил остриё к горлу.

Судья вскинул жезл.

Проигравшего бойца пощадили — увели с песка.

Вторая пара возилась дольше. Трибуны заскучали — сверху волной пошёл свист. Бойцы взмокли, туники потемнели на спинах, а судья их всё не разнимал. Кончилось тем, что наш боец споткнулся на разрытом песке — проиграл.

К небу снова взлетел палец. Зрители замерли в предвкушении. Пощадили и нашего.

Двоих подряд пощадили — трибуны заворчали: крови им так и не дали.

Под навесом, на возвышении, сидел человек в тоге с широкой каймой. Сверху я различал только светлое пятно тоги да руку на подлокотнике. Эта рука и решала, жить проигравшему или нет. Человек поднимал её, вёл пальцем — служители на песке смотрели не на судью, а на него. Куда указывал палец, с моего яруса было не разглядеть. Я видел только исход: после обоих боёв рука взлетала, и проигравших уводили живыми.

Спикул вернулся до начала следующего боя. Разжал кулак. На ладони лежал горох — тёмный, обваренный, в корке присохшей соли. Резко запахло чесноком. Первую горсть он сунул охраннику — тот принял подношение, кивнул. Дальше Спикул пошёл по кругу: мне сыпнул в ладонь, ветеранам — по горсти. Двоих он новичков обошёл. Уселся. Вытер ладонь о бедро.

Я разгрыз горошину — соль скрипнула на зубах. Труба ударила дважды. Гул трибун слился в одно слово и покатился по рядам. На песок вышел Нумид. Его встретили не так, как прежних: рёв поднялся сразу, ряды подхватили его имя, забили ладонями по коленям, и стук пошёл по ярусам. Наверху опять замелькали монеты — на бой Нумида ставили охотнее, чем на предыдущие.

Против Нумида выставили рослого бойца, прикрывавшего себя большим щитом от подбородка до голеней. Нумид рядом с ним казался хрупким и лёгким: небольшой щит, копьё, ничего лишнего на теле. Сближаться Нумид с противником не стал — пошёл боком, приседая, уходя то влево, то вправо. Нумид был быстр: я едва успевал следить за движением его правой руки.

Нумид и ударил первым — выстрелил копьём, будто жалом, и отскочил. Его противник качнулся, вскинул щит на полдвижения позже, чем следовало. Не успел. Второй удар Нумид положил ему в бедро, ниже края щита, — тот осел на колено, щит пополз вниз. Нумид тут же зашёл сбоку и ударил древком в открытый бок; его противник завалился на песок, выронил меч.

Судья взмахнул жезлом.

Бой длился меньше минуты. Я и не заметил, как вскочил: тряс кулаком над головой и орал вместе со всеми имя Нумида. Рядом орал Спикул, бил кулаком по груди в такт крикам трибун. Камень у нас под ногами вибрировал.

Мне показалось, что Нумид нас заметил — он вскинул голову, блеснул зубами. Потряс копьём, повернулся к поверженному противнику. Рука под навесом снова пришла в движение. Помилован.

Толпа разочаровано загудела.

Сверху на ряды осела мелкая водяная пыль — сладковатая, с запахом шафрана и смолы. Её пускали над трибунами: сбивали жар и заглушали вонь. Капли легли мне на плечи, на волосы. Пахнуло приторным шафраном, и тут же этот запах перебило потом и чесноком. Влага стекла быстро, кожа осталась липкой.

Внизу рабы прошлись по песку граблями.

Труба подала сигнал, и появился Ворон. Он встал посреди арены, развёл в стороны руки с мечом и щитом и медленно повернулся кругом, показывая себя зрителям. Ряды множеством глоток подхватили звуки его имени и покатили их по рядам сверху вниз. Ступил на песок и его соперник, широкоплечий мурмиллон. Он подошёл к метке, замер на ней со щитом в руке и будто бы обратился в статую.

Глашатай выдал длинную предысторию битвы, которая вновь прозвучала для меня набором звучных (но бессмысленных) фраз. Противники на радость трибун обменялись приветствиями — дерзкими и вызывающими. Толпа будто почувствовала запах крови: растеряла сонливость — вопила наперебой имена бойцов (имя Ворона звучало явно громче). Внесли свою лепту и мы: едва не сорвали голоса.

Судья скомандовал: бой.

Щит-стена, против левши с сикой.

Ворон качнулся с ноги на ногу и пошёл мимо противника по дуге — раз, другой, третий.

Трибуны засвистели. Свист покатился по рядам.

Ворон будто бы дождался, пока свист наберёт силу.

Тогда и сорвался.

Он обозначил удар вправо, ушёл влево.

Большой щит качнулся не туда.

Кривой клинок зашёл сбоку, за край щита. Вошёл мурмиллону в открытый бок.

Воль боли.

Он тут же потонул в радостном вздохе толпы.

Мурмиллон согнулся, щит пополз вниз.

Ворон отступил на шаг и дал ему распрямиться.

Трибуны взвыли.

Мурмиллон не сдался — спрятался за щитом.

Второй заход вышел короче. Ворон опять обошёл слева и обрушил на противника связку: первый удар в щит, второй мимо щита — в плечо.

Мурмиллон рухнул на колено, меч выпал из его руки на песок. По плечу от ключицы потекла кровь, тёмная — капала на светлый песок.

Раненый бросил щит, вскинул руку, показал в небо пальцем.

Ворон занёс меч — и замер. Та самая пауза: я считал её на каждой тренировке и за месяц выучил наизусть. Раз. Два. Три.

Судья развёл бойцов.

Амфитеатр в такт скандировал: «Корвус!»

Рука под навесом сообщила: помилован.

Кровь на песке — но голова на плечах. Побеждённого подняли служители. Под негодующий вой трибун повели его к ближнему проёму. Поверженный мурмиллон заметно кренился вправо. Служитель держал его под локоть.

Рабы уже тащили песок к тёмному пятну — спешили засыпать след, пока не вышла следующая пара.

К Ворону подбежал мальчишка с пальмовой ветвью. Следом вышел второй, постарше; он нёс перед собой поднос на вытянутых руках. На подносе блеснул браслет — светлый металл (серебро?)

Ворон передал оружие служителю. Принял ветвь одной рукой, браслет — другой. Надел браслет на запястье, повернул кисть — тот снова блеснул.

Поднял обе руки над головой — показал трофеи трибунам.

Трибуны встали. Весь амфитеатр одновременно. Рёв ударил мне по ушам.

Над рядами пахнуло гарью факелов и потом разгорячённых тел.

Я покосился на Спикула. Тот сидел, привалившись плечом к соседу, смотрел вниз без всякого выражения. Поймал мой взгляд, ухмыльнулся и забросил в рот горошину.

Ворон дошёл до края песка, поклонился навесу и ушёл в ту же арку, откуда вышел. Браслет на запястье прощально блеснул и пропал в тени. Следом за Вороном вошёл в арку служитель с оружием — словно оруженосец за благородным рыцарем.

На песок высыпали рабы с граблями, повели борозды по кругу. Трибуны задвигались, загудели. Зрители вставали размять ноги. Двое ветеранов рядом со мной вполголоса заспорили, тыча пальцами в сторону дальней арки.

Из-под навеса на песок сошли двое судей — в тогах, с жезлами. Они прошли к центру арены, встали; наклонились друг к другу, о чём-то переговорили. Один повёл жезлом по рядам, другой указал в сторону боковой арки.

Глашатай поднял руку — трибуны примолкли.

Я поднялся, повёл затёкшими плечами. Глянул вниз, на дальний край арены, откуда вчера я выходил на бой.

Увидел там Дакса.

Тот стоял с непокрытой головой: гребенчатый шлем гопломаха стоял у его ног. Древко копья Дакс сжимал в руке, круглый щит опустил к бедру.