На песке уже работали. Пока мы лезли наверх, там заканчивали бой: один гладиатор уже лежал, другой стоял над ним с поднятым мечом; толпа ревела. Потом двое в серых туниках подцепили поверженного бойца крючьями за ноги и поволокли к чёрному проёму в стене; по песку за телом потянулась тёмная полоса. Волосы у мёртвого стояли колом, белые от извёстки, — галл, из тех, кого с утра тоже побрили и красиво причесали. Причесали, чтобы он красиво умер.

Один из тащивших тело галла людей был в маске — не в шлеме: в маске, с длинным крючковатым носом. Я не понял, кто он и чем именно занимался при арене. Сообразил, что через чёрный проём в стене, выносили тех, кто уже не встанет. Рядом темнел второй проход, пошире, из которого выходили ещё живые. Выбежали мальчишки-служки, кинули на тёмное пятно свежий песок, разровняли его граблями и умчались. Круг арены снова стал ровным, жёлтым, чистым.

Два человека остались на арене. Это были явно не бойцы: оба в длинных туниках, с палками; они встали посреди арены и ждали. Судьи? На ринге подобный судья лез между бойцами; разнимал нас, удерживал за запястья. У этих в руках были палки: разнимать они бойцов, похоже, собирались не голыми руками. Сбоку, у стены, сидели музыканты с дудками и рогом; они заиграли — и толпа притихла.

Наши бойцы (кто не участвовал в мунусе) разместились все рядом. Ветераны смотрели вниз спокойно. Дакс сидел с краю, бледный. Бранда я нашёл взглядом внизу. Он стоял один, у широкого проёма, откуда выходили бойцы. У того же проёма, за спиной у Бранда, дожидались своей очереди юойцы: Ворон и Катурикс, и чужие — они стояли, поглядывали на песок, куда их совсем скоро выпустят. Рыжий разминал шею, поводя плечами. Ворон стоял неподвижно и глядел в круг арены. Требония я увидел впереди, у самого барьера. Он говорил, кивал, слушал. Ему было не до арены. Он тоже работал.

На арену вышел глашатай, поднял руку — толпа притихла. Глашатай прокричал нараспев длинные фразы на латыни. Из всей его речи я понял только одно слово: имя — Спикул. Толпа отозвалась: кто взревел, кто засвистел; они явно знали тех, чьи имена назвали. Ставки пошли чаще, над головами зрителей замелькали ладони с монетами. Из широкого проёма вышли двое. Спикула я узнал сразу — по походке: он двигался не спеша, вразвалку. Шёл, как на работу — не на праздник. Большой прямоугольный щит, короткий меч. Шлем он нёс в руке. Причёска: короткие седые волосы.

Против него вышел тот самый боец (я видел его у бокового прохода), который нервно размахивал руками. Теперь на нём был другой наряд: малый щит, кривой меч, поножи на обеих ногах, на шлеме — гребень. Этот боец и на песке переступал с ноги на ногу, дёргал плечами, крутил кривым клинком в воздухе. Толпа встретила пару гладиаторов рёвом.

Фракиец топтался на месте, Спикул стоял неподвижно.

Над их головами шёл последний торг: зрители совали друг другу монеты, тыкали то в одного, то в другого бойца.

Оба гладиатора надели шлемы, спрятали лица за решётками. Судья с палкой в руке обошёл обоих, тронул палкой в клинки, словно проверил заточку. Наверху, в тени, устроитель мунуса поднял руку. Дудки заиграли громче, и судья, отступив, рубанул палкой по воздуху.

Начали.

Фракиец сразу пошёл вперёд. Крутанул кривым мечом над головой, поймал на клинок солнечный свет. Выпад. Целил завести острие за верхний край щита. Рубанул сверху вниз, в плечо.

Спикул принял удар на щит.

Фракиец отскочил, зашёл слева, рубанул понизу: под щит, по ноге.

Спикул опустил край щита, прикрыл им голень и снова замер.

Фракиец дёрнулся вперёд. Меч встретился со щитом. Удар, удар, удар. Древесина ухала под ударами, обод щита звенел.

Спикул смещал вес тела, ставил щит перед чужим клинком.

Толпа завыла — в поддержку фракийца. Захлопала в такт его ударам. Голосом погнала фракийца вперёд. Будто бы сама готовилась ринуться вниз, к песку, впрыгнуть в круг, ринуться в бой.

Фракиец не сбавил темп. Удар. Снова. Будто бил по столбу. Кривое жало меча скользнуло за край щита, вскользь лизнуло Спикулу руку — чуть выше локтя. Чиркнуло по железному наручу.

Толпа взревела: не разобрала, что случилось. Вскинулась, зашлась единым воплем, привстала, будто внизу забили гол.

Я и сам привстал. Затаил дыхание.

Спикул довернул щит… и снова замер. Будто стена.

Толпа выдохнула и осела обратно, на свои места.

Я взглянул теперь не на клинки — на ноги бойцов.

Фракиец носился, скакал, менял стойку; топтал песок часто и суетливо.

Спикул за бой сделал едва ли пять шагов. Он не рубил в ответ, не лез вперёд — стоял стеной и ждал, пока его соперник устанет.

Пот проступил на туниках бойцов тёмными пятнами. Солнце раскалило песок. Над ареной повисла мелкая жёлтая пыль.

Я считал удары фракийца. Двадцать. Тридцать.

Один из судей шагнул между бойцами и вскинул палку.

Гладиаторы замерли, опустили клинки. На ринге был бы гонг — тут обошлись взмахом палки.

Фракиец упёр руки в колени, грудь его ходила ходуном, с подбородка капало на песок. Спикул стоял спокойно, дышал ровно, будто пока и не дрался. Толпа загудела недовольно — палка взлетела снова и рубанула воздух: продолжайте.

Фракиец пошёл вперёд, но уже не так резво. Скачки стали короче, круглый щит пополз вниз. Удары посыпались чаще, но будто бы стали слабее.

Я считал их — будто бы по привычке.

На сорок первом ударе его рука у него пошла совсем низко.

Сидевший рядом со мной Нумид хмыкнул.

С верхних рядов зазвучал свист. Поначалу нестройный, потом он стал гулом. Дудки внизу застрекотали быстрее, будто и они поторапливали бойцов.

Спикул стоял. Он выждал удар, и ещё, а потом качнулся вперёд.

Фракиец купился: дёрнулся, открылся.

Спикул шагнул к противнику, толкнул его щитом.

Фракиец качнулся. Короткий меч мелькнул в воздухе, чиркнул по руке, что держала кривой клинок. Кривой клинок упал на песок.

«Habet!» — грохнуло сверху. Это слово зазвучало разом из тысячи глоток. Рёв будто ударил мне в затылок.

Ещё толчок щитом — фракиец сел на песок. Острие уже стояло у его горла. Но не окрасилось кровью: Спикул придержал руку.

Всё замерло, дудки смолкли.

Шлем у фракийца сбился набок; боец стащил его сам — открыло лицо: молодое, мокрое от пота, с прилипшей ко лбу косицей. Фракиец поднял руку. Один палец оттопырил кверху.

Пощады.

Спикул стоял над ним. Меча от горла противника не убрал. Ждал. Ждал не только он — ждали мы все. Ждали и смотрели вниз: на застывшую у барьера тень.

Секунда. Ещё одна. Тишина. Двадцать тысяч человек молчали и ждали движения одной руки.

Побеждённый не отводил глаз от прятавшегося в тени под навесом человека. Именно от того сейчас зависело, встанет ли фракиец с песка или же ляжет на песок и украсит арену своей кровью.

Толпа заработала руками и глотками. Пальцы пошли вверх, вниз, вбок — тысячи пальцев тыкали в стороны одновременно. Из общего рёва вырывались короткие и злые слова; я не разбирал их, но и без перевода читал в них слово «кровь».

В книжках, которые я читал, всё было чётко: палец показал вниз — смерть, палец направили вверх — жизнь. Здесь и сейчас пальцы указывали, в разные направления.

Тень с венком повела рукой — решилось.

Спикул убрал меч от горла фракийца и отступил. Помиловали.

Толпа засвистела. Те самые тысячи глоток, что секунду назад ревели «Habet!», теперь свистели зло и обиженно. Им не дали крови: показали и отняли. Так на привычных для меня стадионах свистели судьям, отменившим гол.

Спикул на свист не среагировал — повернулся к трибунам спиной. Неспешно пошёл к тому проёму, откуда вышел. Проём проглотил его. Живого. Спикул ушёл некрасиво, без поклонов. Но на своих ногах — победителем.

Побеждённого бойца подняли с песка. Повели к широкому проёму, не к чёрному. Он шёл сам, но голову держал опущенной.

Бранд внизу кивнул и повернулся к проёму, куда ушёл Спикул. Нумид дожевал, сплюнул шелуху. «Satis», — сказал он в пустоту и тоже кивнул. Ветераны были довольны — толпа нет.