Мы замерли.

Почти все бойцы во дворе замерли вместе с нами — соседние пары не завершили удары, все посмотрели на нас.

Дакс тяжело дышал. Его грудь часто вздымалась под туникой, по виску сползала капля влаги. Я дышал ровно. Пока. Я бил вполсилы, гасил инерцию в точке контакта; и после каждого удара возвращался в стойку. Действовал расчётливо. Тело помнило доработку на палусе. Правая рука помнила траекторию движения — следовала по ней чётко.

Ко мне подошёл Бранд. Забрал у меня меч, поднял его к плечу. Показал (медленно), чтобы я запомнил каждую фазу нового движения: замах — от плеча, не кистью. Бранд повёл клинок по диагонали, вниз и вбок — к Даксу. Сделал доворот кистью — короткий, резкий. И снизу пробил вверх: под нижний край сплетённого из ивовых прутьев щита.

Четыре движения: новая связка.

Бранд вернул мне меч, отступил на шаг.

— Fac, — сказал он.

«Делай».

Я посмотрел на Дакса. Дакс сглотнул — его кадык дёрнулся. Дакс поднял щит выше, прижал к нему подбородок, зажмурился на миг и открыл глаза. Правое плечо пари этом жило своей жизнью.

Я замахнулся.

Диагональ — Дакс закрылся сверху, как я и хотел. Доворот — он повёл щит за плечом, вправо, точно за моим финтом, туда, куда я его и вёл. Открылся снизу. И я пустил клинок под щит: снизу вверх, резко.

Клинок прошёл под нижним краем щита. Ударил плашмя — по бедру. В последней фазе движения я расслабил руку. Меч не хлестнул — толкнул. Клинок ударил плашмя — в бедро. Куда я и целил.

Дакса резко выдохнул — сдавленно, всем нутром; воздух из его груди вышел с хрипом. Глаза на секунду остекленели. Щит перекосился, сполз. Нога подломилась. Дакс осел на колено, потом завалился на бок, в песок.

Знакомый мне амулет с кожаным шнурком выскользнул из-под его туники, упал на землю.

Я отшагнул назад, опустил меч. Удар прошёл. Сила погашена в точке контакта. Кость цела — я понял это по звуку. Сломанная кость дала бы сухой треск, я слышал такой на стройке. Сейчас треска не было.

Я вытер ладонь о тунику. Пыль на мозолях смешалась с потом и с остатками мази, скаталась серыми катышками. Я посмотрел на свою правую руку. На Дакса не смотрел — тот лежал на песке, втягивал воздух короткими вдохами.

Подошёл Бранд. Постоял над Даксом секунду — глянул на бедро, на то, как Дакс держится за ногу. Потом перевёл взгляд на меня. Кивнул. Ни слова. Развернулся и пошёл к следующей паре бойцов.

Инженерная система сработала. Замах, диагональ, доворот, укол под щит — всё легло, как в расчёте. Значит, на арене я ударю так же. По той же дуге, теми же четырьмя движениями. Разницы никакой — только меч будет настоящим.

Я сглотнул. Почувствовал тошноту.

Дакс оперся на щит, встал на одно колено, выждал десяток секунд и только потом поднялся на ноги. На меня не смотрел. Растирал бедро ладонью, кривился. Подобрал с песка амулет, сунул его обратно под тунику.

Солнце вышло из-за восточной стены. Тени палусов укоротились, отползли к столбам. Стало видно каждую пылинку. Двор нагревался: камень стены терял накопленную за ночь прохладу.

Я вытер о тунику вторую ладонь. Встал к палусу.

Солнце поднималось всё выше. Утро только начиналось.

За ужином в столовой было тесно и душно. Пахло подгоревшим маслом и человеческим потом. Коптила и пованивала лампа под низким сводом. За столами сидели обитатели людуса и активно стучали деревянными ложки о глиняные миски. Вслух не разговаривали, но изредка перешёптывались — эти шепотки сливались в тихий гул.

Я ел с аппетитом. Рацион сегодня был прежним: каша, ломоть серого хлеба, вода в глиняной кружке. Слева меня сидел ветеран нумидиец. Ел молча, не роняя на столешницу ни крошки: подбирал кашу со стенок миски коркой, дочиста, и эту корку потом с видимым удовольствием отправлял в рот. За весь ужин он не произнёс ни слова.

Справа за стол рядом со мной втиснулся Дакс. Ел он с аппетитом, черпал полной ложкой, дул на кашу. Я отломил горбушку, обмакнул её в кашу. Посмотрел на Дакса. Тот перехватил мой взгляд, хмыкнул с набитым ртом. Мотнул головой на моё бедро, потом ткнул ложкой в своё и скривился: мол, за мной должок, поквитаемся.

Я пожал плечами.

Он ухмыльнулся, дёрнул бровью и вернулся к миске, выскребая из неё остатки каши.

Вечером камни стены отдавали накопленное за день тепло. Я прижимался к ним спиной, вытянув ноги на остывающем песке. Двор пустел. Бойца разбредались по камерам, шаркая сандалиями. За воротами прогромыхала телега — доски колёс, окованные железом, простучали по камню дороги и стихли в стороне города.

Я поставил между колен горшок с мазью, откупорил тряпицу, поддел содержимое горшка двумя пальцами. Жижа шла густо, тянулась нитью. Пахла мёдом и подгоревшим жиром. Я растёр остаток мази по правой ладони, по вздувшимся у основания пальцев мозолям. Мазь холодила, потом впитывалась и стягивала кожу.

Заметил шагавшего ко мне Рудольфа. Тот подошёл неспешно и будто бы нехотя, взглянул на мою руку и на горшок; опустился рядом со мной на корточки, локтем оперся о колено. Пришёл он со стороны ворот, из города. От него тянуло оливковым маслом, вином, дорожной пылью и кислым конским потом.

— На рынке нынче болтают… — сказал Рудольф вполголоса. — И на кухне тоже. Повар от мясников слыхал, мясники — от людей префекта…

Рудольф замолчал, заглянул в горшочек — убедился, что в том ещё осталась мазь.

— О чём болтают? — спросил я.

Зевнул.

— Готовят большой мунус. Эдитор уже внёс Требонию задаток — монетой.

Рудольф помолчал.

— И про тебя, Арн, на кухне поминают. Будто сегодня во дворе Бранд к тебе сам подходил…

Он замолчал, почесал пальцем кадык.

Я закупорил горшок тряпицей.

— Ты мне третьего дня говорил: он твою руку приметил.

Рудольф глянул на мою левую ладонь, потом мне в лицо.

— А теперь с тобой возится. Больше, чем с другими новичками, так сказывают. Ты сам-то, Арн, что об этом думаешь?

Рудольф сощурился.

Я зачерпнул левой рукой горсть песка. Пропустил его сквозь пальцы — тонкой струйкой, выронил на землю всё до последней песчинки. Обтёр ладонь о тунику.

— Ничего пока не думаю.

Рудольф хмыкнул.

Он пожевал губами и зашёл иначе:

— Мунус.

Замолчал, окинул взглядом двор. Снова взглянул на меня.

— Игры. — Рудольф понизил голос на полтона. — Я слышал. Бой в программе. Sine missione.

Слово было новое. Рудольф прочёл это по моему лицу — я не переспросил, но и не кивнул.

— Без пощады, — сказал он. — Проигравшего с арены не уводят. Живым. Добивают. Там же, на песке.

Он замолчал. Повёл глазами в сторону ворот, где у столба стоял охранник. Тот ковырял ногтем в зубах, рассеяно смотрел на дорогу.

Далеко, за стеной, погонщик гнал скотину — я услышал это: глухой топот, ленивый окрик.

Рудольф выждал, пока звук отдалится.

— Эдитору такая смерть в лишний расход, — продолжил он тише. — Убьют бойца по программе — он платит ланисте сверху. Полную цену. Компенсация. Требонию невыгодно отдавать бойца под нож задаром, вот покупатель и покрывает расход.

Я сдал в кулак натёртую пахучей мазью правую ладонь.

Искоса взглянул на Рудольфа и спросил:

— А если боец проиграет, но выживет?

— Заплатят меньше. Раненого залатают, он ещё выйдет на песок, ещё принесёт денег. Только…

Рудольф повёл плечом.

— Sine missione. Мёртвый выходит один раз. За него и берут вдвое.

— Сколько?

Рудольф не ответил сразу. Большим пальцем нашёл ноготь указательного, потёр его: медленно, будто подсчитывал в уме.

— За новичка? Тысяча. Тысяча двести, если ланиста торгуется лениво. Ветеран втрое дороже. Оттого ветеранов в sine missione суют редко: денег жалко.

Скрипнул песок.

Я поднял голову.

Дакс проковылял через двор к колодцу. Правую ногу он ставил осторожно, на носок: мой утренний удар не остался без последствий. У колодца Дакс взялся за ворот обеими руками и потянул. Цепь пошла с натугой, бадья скрежетнула о камень сруба.