С другой стороны поддерживает Лайла, хотя по покрасневшему, покрытому пятнами лицу ручьем текут слезы. Всю эту неделю семья Лайлы, равно как и она сама, оказывалась настоящим спасением: помогали чем только могли, отдавали все силы поддержке Беллы, несмотря на собственное горе.

Белла держится из последних сил, на тоненькой ниточке, но и та с треском обрывается, когда пастор просит выйти вперед и положить на крышку гроба белую розу, которую она мертвой хваткой сжимает в свободной руке.

— Пора прощаться, — скорбно произносит он.

Эта фраза.

Она обрушивается на Беллу почти физическим ударом.

Краска заливает лицо, поднимаясь от самой шеи, а грудь начинает вздыматься так тяжело, что меня охватывает паника: кажется, она вот-вот упадет в обморок.

— Три пожатия, — напоминаю я. — Я рядом.

Белла отчаянно кивает, пока слезы безудержно катятся по щекам.

Она поднимается на подкашивающихся ногах, и с губ срывается тихий, жалобный стон. Лайла встает рядом, подхватывая лучшую подругу под руку, чтобы дать хоть какую-то опору; к гробу мы ведем ее едва ли не на руках.

Белла спотыкается, опираясь ладонями о лакированную поверхность. Губы лихорадочно, непрерывно шевелятся, но разобрать слова невозможно; секунду спустя она целует гроб и бережно кладет сверху розу.

Когда Белла отступает, удерживая мою ладонь, я крепко обнимаю ее, пытаясь укрыть всем телом, точно коконом, словно так смогу защитить от невыносимой боли. Пастор кивает, и гроб начинает медленно опускаться в могилу.

Стоящие позади люди постепенно расходятся, но Белла застывает как вкопанная.

Даже когда гроб полностью опускается на дно, а ряды стульев позади пустеют, она не шевелится.

Ни на мгновение не отводит взгляд от гроба.

Пока за спиной не раздается низкий мужской голос.

— Белла?

Белла поднимает голову так резко, что едва не теряет равновесие. Она сдвигает солнцезащитные очки, и я ожидаю увидеть глаза, полные слез, но вместо этого сталкиваюсь с чистейшим, лютым ядом.

— У тебя хватило чертовой наглости заявиться сюда, — выплевывает она.

Белла: Никогда бы не подумала, что буду скучать по твоим признаниям

Белла: Как бы хотелось, чтобы ты могла ответить, мам

— Белла, пожалуйста.

Даже от его ноющего голоса по венам растекается жгучая злость.

— Нет! — рявкаю я. — Ты не заслуживаешь здесь находиться!

Отец невинно разводит руками, и это лишь сильнее разжигает ярость. Не выпуская руку Грейсона, я делаю шаг вперед и выплевываю:

— Надеюсь, ты сгниешь в гребаном аду за то, что натворил.

— Это моя главная ошибка. Я пожалел о ней в то самое мгнове...

— Ты мог вернуться! — вырывается из меня отчаянный крик.

— Того, что сделано, уже не исправишь, Белла...

— Ты просто трус, мать твою.

Он опускает голову, словно сгорая от стыда.

— Я до сих пор не услышала ни единого извинения, — из меня вырывается смешок, больше похожий на маниакальный лай. — Ты самый жалкий человек, которого я когда-либо встречала, и мне стыдно называть тебя отцом.

— Я понимаю, почему ты злишься. Но Белла, врачи...

Я срываюсь с места, надвигаясь так быстро, что тот вынужден отшатнуться.

— Мне прекрасно известно, что сказали врачи. Хочешь знать почему? Потому что когда ты сбежал, кто-то должен был взять все в свои руки, и совершенно очевидно, что это была бы не твоя трусливая задница, поэтому этим кем-то стала я, пап, — голос срывается. — Это я была на всех приемах у врачей и в больницах. Это я держала маме волосы, когда ее рвало от химиотерапии. Это я обнимала ее, когда мама рыдала в доме, в котором ты ее бросил. Все время я!

Грудная клетка бешено вздымается и опускается. Я еще никогда не испытывала такой жгучей ненависти к другому человеку, но, глядя на отца, вижу лишь ту боль и разруху, которые он после себя оставил. Вижу, как отец выбрал путь труса, бросив собственную дочь расхлебывать последствия.

— Я ненавижу тебя за то, что сделал, и больше никогда не смогу смотреть как прежде, — шепчу я сорванным голосом.

Он заламывает руки; ветер треплет темные, с проседью, волосы.

— Ты права, я испугался того, что нас ждет, но теперь вернулся и...

— Довольно.

Грейсон обрывает его ледяным тоном, делая шаг вперед, вставая прямо между мной и человеком, который когда-то был мне отцом.

Он поднимает глаза на Грейсона, и я с удивлением замечаю вспышку гнева.

— У меня вообще-то личный разговор с дочерью...

— Нет. Разговор окончен. Хочешь изрыгать дерьмо — напиши записку и отправь по почте.

Глаза Джозефа расширяются... от узнавания.

Должно быть, Грейсон тоже это замечает, потому его губа презрительно кривится.

— Даже не думай.

Джозеф отшатывается.

— Тогда просто дай поговорить с дочерью.

— Я сказал «нет». Ты и так нанес достаточно урона, и я не позволю трепать языком и делать только хуже.

Ледяной холод в его голосе, готовность защищать меня — от всего этого сердце подпрыгивает в груди на волне отчаянной уверенности. Я чувствую миниатюрную ладонь на спине и, не оборачиваясь, понимаю: Лайла оказывает поддержку единственным доступным ей способом в дерьмовой ситуации.

На скуле Джозефа дергается желвак.

— Ну ладно. Хотя бы дай обсудить завещание и дом...

Мы с Грейсоном синхронно отшатываемся, шокированные словами, которые только что слетели с его губ.

— Что ты сказал? — почти рычит Грейсон.

У отца хватает глупости злобно уставиться на парня, который на несколько голов выше него.

— Я сказал, что нужно обсудить вопросы собственности...

— Ты не получишь ни цента, — огрызаюсь я, вставая рядом с Грейсоном, а не прячась за ним. — Мама переписала завещание так, как и должно быть по справедливости, и ты не заслуживаешь ни гроша за то, что сотворил.

На его лице вспыхивает шок.

— Я оспорю его в суде...

Грейсон делает шаг навстречу.

— Только попробуй, и я запакую тебя в гребаный мешок для трупов.

Мои глаза расширяются от шока: в его голосе звучит чистый яд.

У отца, к счастью, хватает ума наконец побледнеть.

— М-мое имя вписано в договор об ипотеке, — заикается он.

— Тогда называй цену и проваливай в ту дыру, из которой вылез.

Я ахаю.

— Грейсон, нет.

Он поворачивается ко мне, и тот холод, что только что мерцал в синеве глаз, обращенных к Джозефу, сменяется невероятной нежностью и мягкостью.

— Хочешь, чтобы он лез в твой дом? — просто спрашивает он.

— Нет. Ему там не место, не после всего того, что сотворил.

Грейсон коротко кивает и снова впивается испепеляющим взглядом в самого ничтожного человека на свете.

— Тогда называй цену.

— Я не могу позволить...

Грейсон игнорирует меня.

— Называй цену, — повторяет он.

— Два миллиона, — выпаливает отец.

Мы с Лайлой синхронно ахаем. Дом столько не стоит. Его цена меньше половины от...

— По рукам.

Я округляю глаза и в шоке смотрю на Грейсона.

— Чек пришлю по почте.

Два миллиона.

Отец переводит взгляд с моего ошарашенного лица на Грейсона и поджимает губы.

Я все жду, что он извинится. Жду тех самых слов, которые заслужила услышать, жду той мольбы о прощении, которой он должен бы меня осыпать, лишь бы сохранить отношения с дочерью. Но этого не происходит.

Отец разворачивается и уходит.

Как будто от меня легче всего на свете отвернуться.

Неужели это единственная причина, по которой он пришел? Ради дома и доступа к маминым счетам?

— Его просто купили, — шепчу я. Прежде чем успеваю себя остановить, впервые за весь день я отпускаю руку Грейсона и бегу. — Эй! — кричу я.

Джозеф оборачивается, и я не могу не заметить едва уловимый блеск ликования в его глазах.

С кем я росла? Кто вообще этот человек, стоящий передо мной?