Если бы Киран не вошел, это разрушило бы возможность оплатить мамино лечение. Все бы усложнило.

Так что, как бы сильно ни хотелось поцеловать Грейсона, я должна и дальше игнорировать то, что чувствую рядом с ним. Обязана — не только ради самосохранения, но и ради мамы.

От этого зависит ее жизнь.

И именно поэтому я отгоняю образ Грейсона, сидящего на барном стуле: то, как перекатывались мышцы, когда он подался вперед, как затуманенный взгляд был направлен мне прямо в глаза, как приоткрылись его пухлые губы.

А вместе с ним прогоняю и неутолимое желание поцеловать Грейсона.

— Как настрой на сегодняшний вечер? — спрашиваю я, меняя тему.

Я везу ее на первый сеанс лечения в рамках клинических испытаний. Мама выбрала вечерние процедуры, чтобы я могла находиться с ней и не приходилось брать выходные на работе, при условии, что буду заканчивать все дела к трем часам.

Она отворачивается, глядя на пролетающие по шоссе машины.

— Я научилась не возлагать слишком больших надежд.

Ее слова бьют под дых, сердце сжимается в тисках от той боли и тоски, которые слышу в голосе.

— Доктор Стюарт считает, что мы увидим результаты. Он настроен очень оптимистично.

Мама тянется через центральную консоль и похлопывает меня по бедру.

— Белла, милая, они всегда настроены оптимистично. Это их работа.

— Но может, мы хотя бы допустим мысль, что...

— Ты поедешь завтра на процедуры? — спрашивает она, перебивая меня и ловко переводя разговор.

В последнее время проглатывать эмоции стало для меня привычным делом. В конце концов, единственное, что сейчас имеет значение — это мама и то, что нужно ей. Она была рядом со мной каждый день жизни. Была главной поддержкой, моим другом, доверенным лицом и тем человеком, который всегда давал совет, когда я в нем нуждалась.

Она подарила мне жизнь, и надеюсь, что смогу отплатить тем же.

— Не завтра. Завтра нужно быть на домашней игре Грейсона, но тебя отвезет Лайла.

Она кивает, поджимая губы — как и всегда при упоминании Грейсона и того договора, который оплачивает лечение. Возможно, она и смирилась с тем, что я упрямо (и совершенно справедливо) отказываюсь разорвать с Грейсоном соглашение, но явно от этого не в восторге.

— Когда уезжает Лайла? — спрашивает она.

Я перебираю в памяти многочисленные звонки и сообщения.

— Уже начала собирать вещи. Рейс через две недели.

Очередной проглоченный комок эмоций.

Лучшая подруга уезжает на год именно в тот момент, когда мне хочется быть эгоисткой и попросить ее о поддержке. Но не могу, потому что Лайла всегда была самоотверженной, всегда заботилась обо всех вокруг, и настало время, чтобы медицина позаботилась о ней самой.

И то, что я искренне рада за нее и за перспективу выздоровления, не отменяет того факта, что до одури страшно оттого, что она оставляет меня в тот момент, когда нужна больше всего.

Но я этого никогда не скажу.

Следующие три часа становятся самыми мучительными из всех, что я видела за все время маминой борьбы с раком.

Я вижу, что ей больнее, чем в тот день, когда нашла записку, оставленную отцом через неделю после постановки диагноза.

Вижу в глазах больше страха, чем в тот момент, когда ей сказали, что рак яичников дал метастазы.

Вижу, как она проливает больше слез, чем тогда, когда открыла шкаф и обнаружила, что отец забрал все вещи и сбежал.

И самое ужасное: мы обе знаем, что завтра придется пройти через это снова.

Лайла: Как прошел первый этап лечения?

Белла: Никогда не видела, чтобы кому-то приходилось терпеть настолько невыносимую физическую боль ради призрачного шанса на выздоровление

Стоит Лайле припарковаться, как она тут же выскакивает на подъездную дорожку и крепко меня обнимает.

— Мне жаль, Бел, — шепчет она в волосы.

Тяжесть, накопившаяся за время первого этапа маминого лечения, наконец отпускает, и я бессильно повисаю в объятиях подруги. Раньше не позволяла себе расслабиться — не тогда, когда была нужна маме.

— Это ужасно, Лайла, — выдавливаю я сквозь подступивший к горлу ком. — Просто невыносимо. Я звонила онкологу, спрашивала, нормально ли это, и он ответил, что первый курс — самый тяжелый, — шмыгнув, я отворачиваюсь от дома на случай, если мама все же найдет в себе силы выбраться из постели, хотя это почти исключено. — Видимо, лечение и должно быть таким агрессивным, чтобы...

Не стану повторять его слова, но Лайла и так понимает то, что я не в силах озвучить. В ее огромных голубых глазах застыла безмерная печаль.

— Господи, Белла, мне жаль. Знаю, словами тут не поможешь. Твоя мама этого не заслужила.

— Никто не заслуживает, — вздыхаю я. — Такого и злейшему врагу не пожелаешь, — отогнав мрачные мысли, я поднимаю на Лайлу тяжелый взгляд. — Честно говоря, я думаю отменить поход на благотворительный вечер. Как могу оставить ее после такого?

Глаза подруги округляются.

— Нет, Бел. Ты должна пойти, это часть уговора. Все в порядке, мне не впервой. Я справлюсь.

В груди все сжимается.

— Это... страшно. Я никогда не видела ее такой изможденной, а побочные эффекты...

— Я не боюсь трудностей.

Губа предательски дрожит.

— Я тебя не заслуживаю.

— Еще как заслуживаешь, — отрезает Лайла и снова крепко прижимает меня к себе.

Я позволяю ее теплу согреть ледяную пустоту в сердце и шепчу:

— Маме очень плохо. Все это... совершенно ее подкосило.

— Физически или морально?

— И так, и так.

Лайла понимающе кивает.

— Я так и думала.

Глаза щиплет от слез.

— Это я виновата, — вырывается у меня. — Заставила лечиться, и теперь это ее убивает.

Лайла качает головой; сквозь пелену слез ее силуэт расплывается.

— Нет, Белла. Это единственный шанс сохранить ей жизнь. В твоем желании спасти маму нет ни капли эгоизма.

— А вдруг она умрет именно из-за этого?

— Она и так умирала, Бел, — едва слышно произносит подруга.

Нижняя губа вздрагивает — единственный предвестник того, как сдерживаемые ранее эмоции вырываются наружу.

— Я не могу ее потерять, — захлебываюсь я рыданиями. — Просто не могу. Не представляю, как это пережить, Лайла. Я никогда никого не теряла, никогда не видела, как близкий человек медленно угасает.

Лайла гладит меня по спине, шепча на ухо слова утешения, но не обещает, что я не потеряю маму. Напротив, единственная определенность в этой ситуации — неизбежность конца.

Может, не сегодня — лечение способно продлить маме жизнь на несколько лет, — но когда-нибудь это случится.

Просто я никогда не думала, что это произойдет настолько мучительно.

— Ты справишься, Белла. А если нет — я буду рядом, чтобы по кусочкам собрать твое сердце.

Киран Эшфорд: Готов к игре?

Грейсон: Насколько это вообще возможно

Киран Эшфорд: Белла придет?

Грейсон: Да

Грейсон: А что..?

Киран Эшфорд: Есть тут у меня одна теория, хочу ее проверить

Гул в раздевалке почти осязаем, всеобщее воодушевление заразительно. Некоторые парни полностью ушли в себя: в наушниках сосредоточены исключительно на предматчевой рутине, тогда как другие — например, Киран, Калеб и Маттео — во все горло подпевают орущей музыке.

Глядя на их выходки, я лишь качаю головой. Настроение передается и мне, да так сильно, что сам не верю, как мог забыть это чувство.

Я забыл, сколько радости приносит игра за «Ледяных Ястребов». Электричество под кожей, шум в ушах, учащенное в предвкушении сердцебиение, непередаваемое чувство, когда лезвия коньков врезаются в лед под грохот музыки, разносящийся по всей арене.