Я открываю и закрываю рот, как выброшенная на берег рыба, находясь в абсолютном шоке.

— Т-ты звонила маме?

Она кивает, и в глазах вспыхивает упрямый блеск.

— Да, и времени прошло достаточно. Сегодня я отвезу тебя к родителям... — заметив реакцию, Белла хмуро прикладывает палец к моим губам. — Нет. Хватит себя истязать. Тем самым ты причиняешь боль не только себе. Мы едем, и точка.

— И когда это ты стала такой дерзкой? — я откидываюсь назад, пристально изучая ее лицо.

— Полагаю, это неохотное согласие? — она закатывает глаза.

— Непохоже, что у меня есть выбор.

— В этом вопросе — точно нет.

Какое-то мгновение я вглядываюсь в ее глаза.

— Зачем ты это делаешь?

— Потому что, вопреки тому, что себе внушаешь, Грейсон, ты имеешь право жить. Пора перестать убегать, — она подается вперед; взгляд буквально пригвождает меня к месту. — Ты много сделал для моей мамы. Настало время вернуть должок.

Мама: Признание

Мама: С тех пор как ты вернулась домой, я постоянно заглядываю, чтобы убедиться, что ты дышишь

Мама: Точно так же я поступала в пору твоего младенчества

Мама: Похоже, не переросла эту привычку

Мама: Материнская любовь никогда не угасает, сколько бы лет ни исполнилось ребенку

Мама: И моя любовь к тебе бесконечна

Нога Грейсона непрерывно подергивается с тех самых пор, как два часа назад мы отъехали от дома. Я-то думала, всю дорогу он будет ворчать и жаловаться, но не проронил ни слова. И вот уже два часа я варюсь в собственном соку, изводя себя мыслями, правильный ли выбор сделала. От решения развернуться и отвезти его обратно удерживало лишь одно: Грейсон ни разу об этом не попросил.

Нутром чую: он хочет увидеть родителей, жаждет воссоединения, просто не знает, как все устроить.

Стоило его маме ответить на звонок и услышать план, как она разрыдалась, раздавленная неподъемным горем и тяжестью. Тогда же я узнала, что Грейсон не виделся с ними со дня похорон, и осознала, насколько жестоко он карает себя за преступление, которого не совершал.

Всю ночь напролет я изучала статьи об аварии, пытаясь собрать воедино осколки мозаики, однако полная картина открылась лишь после разговора с его матерью.

Полтора года назад по пути на вечеринку Дрю попросил Грейсона притормозить у обочины, поскольку за сиденье завалился телефон. Грейсон уступил, Дрю отыскал мобильник, и стоило тому выпрямиться на сиденье, как Грейсон снова влился в поток, выезжая на перекресток на горевший зеленый свет. Дрю как раз пристегивал ремень безопасности, когда из-за угла из ниоткуда вылетел грузовик и протаранил машину в бок.

Дрю выбросило сквозь лобовое стекло; он скончался мгновенно.

Несмотря на то что от машины живого места не осталось, Грейсон отделался легким сотрясением мозга. Едва автомобиль перестал катиться, выбрался наружу и подбежал к брату, но обнаружил, что его шея вывернута под странным углом. Набрав службу спасения, Грейсон потерял сознание, а очнулся уже в окружении врачей скорой, рассуждавших о том, что подожди он всего две секунды — и проскочили бы перекресток целыми и невредимыми.

Услышав это, я настолько сильно сжала челюсти от злости, что, клянусь, внутри что-то хрустнуло. До безумия хочется лично поехать и вправить мозги тем фельдшерам. И пускай доля правды в их суждениях имелась, рассуждать стоило совсем о другом: о том, что перебравшему водителю грузовика не следовало садиться за руль.

Стало только хуже, когда случившееся просочилось в прессу, и таблоиды бросились строчить кликбейтные заголовки: «Грейсон Кроуфорд, будучи пьяным, убил младшего брата в ДТП». При этом газетчики весьма вовремя предпочли умолчать о том, что сам он в тот вечер не пригубил ни капли.

Всем, кто тогда окружал его, кроме команды и семьи, должно быть невыносимо стыдно. Всякий раз при мысли о произошедшем затапливает такая ярость, что остается лишь диву даваться, как я до сих пор не покалечила никого из обидчиков.

В салоне так долго царит тишина, что, когда ее внезапно нарушает голос Грейсона, я вздрагиваю от неожиданности.

— Зайдешь со мной?

Я кошусь на него и тут же снова перевожу внимание на дорогу; навигатор показывает, что ехать осталось всего семь минут.

— По-моему, дело сугубо...

— Пожалуйста, только не говори про личное, — откашливается он. — Мне будет куда спокойнее, если ты окажешься рядом.

Сквозящие в его словах уязвимость и искренность ранят в самое сердце.

— Конечно, — на сей раз отзываюсь я без секундного колебания. — Если тебе это нужно.

— Мне нужна только ты, — шепчет он и снова отворачивается к окну.

Оставшиеся семь минут проносятся непозволительно быстро. Не успеваю я опомниться, как сворачиваю налево, на подъездную дорожку, ведущую к уютному двухэтажному дому. Входная дверь распахивается еще до того, как я успела заглушить двигатель.

На крыльцо выходит Элли, мама Грейсона. На ней простая белая футболка и светлые джинсы, а мягкие белокурые локоны подстрижены до плеч. Даже сквозь лобовое стекло я замечаю, как ее глаза блестят от набежавших слез.

Однако Элли застывает, не делая ни шагу навстречу и не подталкивая сына.

Смотрит так, словно увидела выходца с того света.

По побледневшему лицу катится слеза, грудь тяжело вздымается; в этот миг к жене выходит мужчина — без сомнения, Карлтон, отец Грейсона. Его глаза, тоже покрасневшие и припухшие от слез, выдают глубокое горе; он бережно приобнимает Элли за плечи, безмолвно предлагая опору.

Грейсон опускает взгляд на руки, а глаза наполняются слезами.

— Я не смогу.

Слова звучат настолько глухо и надрывно, что разрывают мне грудь.

— Сможешь. Я рядом, Грейсон, — подбадриваю я, крепко сжимая его ладонь, и удивляюсь тому, как отчаянно, точно за спасательный круг, он за нее цепляется. — Я с тобой. Сначала будет больно, но потом обязательно отпустит.

— Но... — голос, перехваченный подступившими слезами, срывается. — Что, если они посмотрят на меня и увидят лишь того, кто отнял сына?

К черту все границы и условности, когда он сидит в машине с настолько несчастным видом. Коснувшись ладонью щеки, я бережно поворачиваю его лицо к себе, заставляя устремить полные вины небесно-голубые глаза в мои, умоляющие, карие.

— Они увидят только тебя, Грейсон. Своего прекрасного, доброго, заботливого сына.

Он судорожно вздыхает, отрывает взгляд от моего и заставляет себя посмотреть на дом детства. Я безошибочно угадываю миг, когда он замечает родителей: грудь сокрушенно сжимается.

Не знаю, что именно служит толчком, но уже в следующее мгновение дрожащая рука тянется к дверной ручке и одним слитным, стремительным движением распахивает дверь.

Завороженная, я наблюдаю, как Элли и Карлтон застывают, не смея вздохнуть, пока сын выбирается из салона. И в это мгновение больше не могут сдерживать чувств.

Из груди Элли вырывается рыдание — столь надрывное и полное боли, что у самой наворачиваются слезы. Она летит по подъездной дорожке и всем телом бросается в объятия Грейсона.

— Спасибо тебе, — сквозь слезы шепчет она. — Спасибо, спасибо, спасибо.

Грейсон крепко обнимает ее, утыкаясь лицом в изгиб плеча, невзирая на разницу в росте. От этого его мама заходится в еще более тяжелых, сотрясающих тело рыданиях, заливаясь безудержными слезами.

Карлтон приближается не так спешно, словно отказываясь верить в реальность представшей картины. Впрочем, уже мгновение спустя он тоже заключает в объятия жену и сына, давая волю слезам.

Грейсон так и не смог переступить порог дома детства.

Элли и Карлтон не стали настаивать, особенно учитывая, что при попытке войти в дом Грейсон выглядел так, будто получил коварный удар под дых. Никто не стал допытываться о причинах, но я прекрасно понимаю: он пока не готов столкнуться лицом к лицу с воспоминаниями, которыми пропитан дом.