Обеденный стол, за который Дрю больше никогда не сядет; развешанные по стенам семейные фотографии; комната, где прошли подростковые годы брата... Я нисколько не виню Грейсона. Воспоминания прекрасны, но они способны в один миг перевернуться с ног на голову.

Мою ситуацию и близко нельзя сопоставить с его трагедией, однако после ухода отца неделями не могла заставить себя вернуться в родные стены. Разум отчаянно отказывался принимать мысль, что больше никогда не услышит его громогласный смех, а мысли раз за разом уводили в дебри сомнений: являлось ли вообще все наше прошлое настоящим? Так что нежелание Грейсона мне вполне понятно.

Сегодня, решившись на встречу с родителями, он сделал огромный шаг вперед; со следующим имеет полное право не торопиться.

Элли предложила зайти в недавно открывшийся семейный ресторанчик, и вот теперь, в пять часов вечера, мы дружно набиваем животы, деля друг с другом порции пасты и огромную «Маргариту».

Элли улыбается поверх пиццы, переводя взгляд с меня на сидящего справа сына; ее глаза поразительно похожи на глаза Грейсона.

— Ну и как давно вы встречаетесь?

Отправленная в рот паста тут же попадает не в то горло, и Грейсон к вящему восторгу принимается гладить мне спину.

— При мысли об этом не должно хотеться умереть, Огонек, — шепчет он прямо на ухо.

Не успеваю я обрести дар речи, как Грейсон протягивает стакан воды и поворачивается к родителям.

— Вообще-то у нас с Беллой взаимовыгодное соглашение, и, вопреки всем попыткам по-настоящему влюбить ее в себя, Белла, к глубокому сожалению, всего лишь ассистент.

Мы с Элли обе глядим на Грейсона так, будто у него выросла вторая голова.

— Соглашение?

Попыткам влюбить меня в себя?

Мне бы очень хотелось произнести эти слова вслух, но буквы и звуки намертво застревают в горле. Судя по играющей на его губах насмешливой ухмылке, Грейсон прекрасно понимает: я готова устроить допрос с пристрастием.

— «Ледяные Ястребы» подумывают о моем обмене.

У Карлтона ползут вверх брови, а Элли потрясенно ахает.

— С какой стати вообще...

Карлтон мягко опускает ладонь жене на колено, заставляя умолкнуть, а его собственный взгляд наполняется грустью.

— Мне кажется, дорогая, Грейсон просто слишком рано попытался вернуться в строй...?

Его слова звучат скорее как вопрос, а в глазах читается мольба; дождавшись от сына едва заметного кивка, Карлтон тяжело вздыхает.

— Ничего страшного. Все совершают ошибки, но каждый способен перевернуть страницу.

— Т-ты как, в порядке? — спрашивает Элли, взволнованно перебирая пальцы на коленях.

Грейсон тяжело выдыхает, пряча глаза от присутствующих.

— С недавнего времени — да...

— Грейсон оставался трезвым целых два месяца, — с гордостью заявляю я. — И уверена, следующий рубеж окажется куда внушительнее, потому что, видит бог, ваш сын невероятно азартен.

Сидящий рядом Грейсон ошарашенно прыскает от смеха. Под столом его ладонь ложится на колено, бережно сжимая, и он беззвучно, одними губами, произносит: «Спасибо».

Карлтон указывает пальцем на сына.

— Важно не то, сколько раз ты упал...

—...а сколько раз сумел подняться, — договаривает Грейсон.

Элли тянется к сыну через стол.

— Мы готовы поддержать тебя во всем, что бы ни понадобилось. Пожалуйста, позволь помочь, Грейсон.

Он судорожно сглатывает, не отводя взгляда от глаз матери.

— Хорошо, но... Простите меня.

— Просить прощения ни к чему, главное — ты сейчас с нами, и больше ничего не важно, — сквозь подступившие слезы улыбается Элли, не в силах отпустить сына, пока Карлтон не протягивает руку, переплетая пальцы с ее в знак поддержки.

Ладонь Грейсона продолжает лежать у меня на ноге; он сжимает пальцы чуть крепче и с явным трудом предлагает:

— Может, стоит... снова устраивать семейные ужины?

Глаза Элли радостно вспыхивают.

— Но, может, у меня дома, а Белла что-нибудь приготовит? — он переводит взгляд на меня, и в глазах читается немой вопрос.

Я решительно киваю.

— Обязательно! Заодно познакомитесь с Бэмби!

— С Бэмби? — переспрашивает Элли.

Лицо Грейсона озаряется улыбкой; достав телефон, он принимается показывать родителям снимки Бэмби, взахлеб рассказывая о собаке, которая полностью покорила его сердце. Заодно демонстрирует и свежие кадры, присланные Кираном, под чьим присмотром осталась любимица.

Наблюдать за их недавней встречей со стороны оказалось безумно интересно. Мне еще никогда не доводилось видеть, чтобы один человек так безупречно читал другого. Казалось, Киран и впрямь видит мысли Грейсона насквозь. Стоило ему войти и мимолетно взглянуть на друга, как в следующую секунду уже сжимал его в объятиях, повторяя, как сильно гордится.

Никаких нотаций из-за пьянства или исчезновения на целые выходные. Только искренняя похвала за попытку снова подняться на ноги.

Грейсон счастливо, во весь рот улыбается, листая бесконечные фотографии Бэмби, пока Элли жадно, не отрывая глаз, любуется сыном. С этой минуты все запретные темы словно испаряются, и до самого конца ужина слезы чудесным образом больше ни у кого не наворачиваются.

Ровно до того момента, пока поздним вечером мы не направляемся к парковке. Грейсон шагает чуть впереди, беседуя с отцом, когда Элли вдруг придерживает меня, мягко опустив ладонь на плечо.

— Спасибо, что привезла моего мальчика домой, — с трудом выдавливает она, сдерживая слезы.

— Я перед ним в долгу, — признаюсь я.

Она широко улыбается, и глаза лучатся светом.

— Какова бы ни была причина, для меня имеет значение лишь одно: ты вернула моего мальчика, — она стискивает меня в объятиях так крепко, что становится трудно дышать, но я совсем не против, особенно когда ее голос дрожит от избытка чувств. — Ты вернула его, и я буду благодарна до конца своих дней.

Не находя слов, я крепче прижимаю ее к себе, надеясь, что этого достаточно. Должно быть, так оно и есть, поскольку, отстранившись, Элли тихонько посмеивается и как бы между прочим бросает:

— Из вас выйдет потрясающая пара, когда наконец перестанете упрямиться.

У меня едва челюсть не отвисает, но остается лишь рассмеяться, ведь на обратном пути к дому Грейсона кожей ощущаю то, что витает между нами. Что-то определенно изменилось: то ли дело в его словах за обедом — том тихом признании, что пытается влюбить меня в себя, — то ли сказался переполненный эмоциями день. Впрочем, я ловлю себя на том, что совсем не против подобных перемен, особенно когда под конец вечера, перед самым уходом, Грейсон невесомо целует меня в лоб и шепчет:

— Спасибо.

Грейсон: Умоляю, скажи, что ты никуда не сбежишь, потому что я должен увидеть это вживую

Белла: Во-первых, это всего лишь футболка, а во-вторых...

Белла: Прекрати шпионить через камеру

Грейсон: Никогда

Грейсон: И это не просто футболка, ты специально провоцируешь

Грейсон: Она красная

Белла: Понятия не имею, о чем ты. Она лежала сверху в стопке чистого белья

Грейсон: Тогда хвала богам прачечной

Грейсон: Ты прекрасно выглядишь

Грейсон: Как и в любой другой день

Прошло две недели с тех пор, как я виделся с родителями, и, несмотря на то что так и не смог переступить порог дома детства, в сердце что-то изменилось. Осознание того, что родители могут смотреть мне в глаза и не видеть в них убийцу сына, сняло с плеч тяжесть, которая, казалось, останется со мной навсегда.

Боль никуда не делась, она все еще со мной, но больше не пытается утопить.

Даже кататься на льду стало как-то иначе.

Хоккей всегда давался на раз-два, но в этом сезоне появилось чувство, будто я утратил легкость; словно приходилось вкалывать вдвое больше ради того, что раньше было моей второй натурой. Но только не сегодня. Стоит вколотить шайбу в сетку ворот, как над ареной взвывает сирена, а ко мне уже летят товарищи по команде, поздравляя и хлопая по спине.