— Я не стану продлевать аренду в конце месяца.

— Почему? — спрашивает она. — Присмотрела другую квартиру, получше?

— Собираюсь переехать к тебе.

Ее глаза расширяются, чутко улавливая каждую эмоцию, промелькнувшую на моем лице. Не знаю, что именно выдаю: панику ли, заставляющую ни на шаг от нее не отходить; тоску ли по тем событиям будущего, которые отказываюсь проживать без нее; или же надежду на мамино согласие — ведь тогда смогу проводить с ней каждую ночь, жадно ловя подаренную секунду.

Как бы то ни было, лицо мамы светлеет, и она расслабленно откидывается на спинку дивана.

— Это лучшая новость за весь день, любовь моя.

Тео Ирвинг: Какая муха укусила тренера? С чего он так взбеленился?

Хадсон Митчелл: А что, завидно?

Тео Ирвинг: Еще чего, придурок

Логан Джонсон: Ну, что там стряслось?

Джек Льюис: Бык сорвался с цепи. У старика аж вены на шее вздулись, того и гляди лопнут

Логан Джонсон: Ирвинг, мать твою, чем ты опять так достал Тренера?

Тео Ирвинг: Почему вы вечно на меня все сваливаете? Чуть что, сразу я

Киран Эшфорд: Дыма без огня не бывает

Логан Джонсон: Подписываюсь под каждым словом

Тео Ирвинг: Да не всегда же я виноват!

Джек Льюис: Это ты-то? Сначала выклянчил живой талисман, а через шесть часов умудрился его профукать

Логан Джонсон: А когда тебя застукали в раздевалке сразу с двумя фанатками?

Тео Ирвинг: Зато из-за тебя мы теперь в контрах с «Чикагскими Сатанами»

Хадсон Митчелл: Ты довел девицу до такого исступления, что она всю базу разнесла, лишь бы отомстить

Грейсон: А как ты его племянницу в туалете оприходовал, пока старик шестидесятилетие праздновал?

Тео Ирвинг: Ладно, убедили

— Полный бред, — цедит Тео. В голубых глазах полыхает ярость, а светлые волосы до плеч приходят в движение, когда он с отвращением мотает головой.

Ашер вторит Тео, с силой натягивая бейсболку на подрагивающую от негодования голову.

— Сам не верю, что говорю это, но я согласен с Ирвингом. Это просто бред какой-то, Кроуфорд.

— Я бы обиделся, но слишком, мать твою, зол, чтобы отвлекаться, — огрызается Тео, поднимаясь со скамьи.

Лучший друг подходит ко мне и хлопает по плечу.

— Я же говорил, что они этого так не оставят, — злорадствует Киран, и самодовольная ухмылка лишь сильнее действует на нервы.

— А как иначе-то? — выпаливает Хадсон; смуглая кожа блестит от пота, а указательный палец нацелен прямо в мою сторону. — Я уважаю тренера, но это глупость. Отказываюсь признавать капитаном кого-то другого.

К щекам подступает жар: раздевалка взрывается одобрительным гулом.

Входит Логан; массивная, грузная фигура занимает столько места, что все невольно отступают, освобождая ему путь.

— Что за кипиш в благородном семействе? — лениво тянет он, бросая сумку рядом со своим ближайшим напарником, Ашером.

— Тренер лишил Кроуфорда капитанского звания.

Логан резко оборачивается, опешив.

— Да ты шутишь. Какого хрена? — сплевывает он.

— А чего вы ожидали? — выпаливаю я, заставляя замолчать команду, к которой прикипел всей душой с самого первого дня. — Парни, я вас люблю и ценю поддержку, но мы все прекрасно знаем, почему я не заслуживаю звания капитана.

Логан качает головой.

— Чушь собачья. Если на то пошло, мы все знаем, почему все так феерично профукано.

— Капит...

— Кроуфорд или Грейсон, — поправляю я, ловя на себе тяжелый взгляд Ашера, от которого почему-то хочется сжаться.

Внутри все натягивается. Логан Джонсон и Ашер О'Коннор — единственные в команде, кто способен по-настоящему меня припугнуть, хотя мы с Ашером оба под два метра роста.

— Капитан, — с нажимом повторяет О'Коннор; темно-зеленые глаза, кажется, заглядывают мне в самую душу. — Неважно, кого он назначит. Тот не примет должность, а мы не примем его.

Команда обступает меня, согласно кивая.

— Не злите тренера еще сильнее, ему и так досталось. Я устроил настоящий ад...

— Потому что сам через ад прошел, — вставляет Логан.

Я предостерегающе указываю на него пальцем.

— Мы не будем это обсуждать.

— Вот поэтому и оказались в заднице, — вполголоса бормочет стоящий рядом Киран.

Одарив его испепеляющим взглядом, я резко разворачиваюсь к парням.

— Слышать ничего не желаю. Я накосячил, перестал приходить, он лишил меня звания — и имел на это полное право.

— По-моему, ты нас не слышишь, Капитан, — Хадсон делает шаг вперед.

— Слышу. Это вы меня не слышите. Либо Грейсон, либо Кроуфорд. Будете звать как-то иначе — я вас просто в упор не увижу, — повернувшись к команде спиной, я затягиваю шнурки, в кои-то веки явившись на тренировку без похмелья. — Отныне все будет именно так.

Я надеваю наушники: вокруг вовсю судачат обо мне... и Дрю.

Я ценю их поддержку — куда сильнее, чем могут вообразить, — но у тренера Андерсона были все основания лишить меня капитанского звания. Командным игроком я в последнее время не был, а если и заявлялся на лед, то лишь затем, чтобы прочистить желудок после очередных ночных похождений.

Чья-то ладонь опускается на плечо. Я оборачиваюсь, замечая Кирана, в чьих глазах столько тревоги, что я тут же сбрасываю руку.

— Все нормально, — бросив это на прощание, я игнорирую взгляды парней и пересуды о той ошибке, из-за которой не просто пустил жизнь под откос, а погубил брата. Ступая на лед, я надеюсь ощутить хоть что-то, кроме гложущей вины, но, как и в ту ночь, прося брата не умирать, молитвы остаются без ответа.

Пот течет по каждой складке тела. Волосы липнут к лицу, стопы ноют, а легкие горят огнем: сказывается отсутствие тренировок «на земле».

Я так сильно сдал как атлет, что сам поражаюсь масштабам катастрофы. Лишь протрезвев настолько, чтобы прислушаться к собственному телу, я осознал, насколько не в форме, насколько вяло и измотанно играл все это время.

Неудивительно, что тренер вызывал меня на ковер едва ли не каждый день. Дрю пришел бы в в такую неописуемую ярость, что, будь он жив, сам бы меня придушил.

Все разошлись еще час назад, но я по совести не мог покинуть каток. Пожалуй, лучшее, что сделал для себя за те шестнадцать месяцев, что прошли со смерти Дрю, — это остался один и начал методично отрабатывать упражнения, чтобы понять, насколько глубоко пал. Новый сезон стартует через две недели, и меньше всего хочется вдобавок к тому аду, что творится в душе, терпеть еще и нападки прессы из-за никудышной игры.

Черт, в таком состоянии тренер не рискнет поставить меня даже в привычное первое звено.

Спустя три месяца после гибели Дрю летом двадцать третьего года я буквально вынудил Андерсона оставить меня в команде, заставил поверить, что смогу играть как ни в чем не бывало. Это была ошибка. Тренеру хватило всего двух матчей, чтобы понять: мне вообще не следовало возвращаться на лед. Он велел взять годовой отпуск, чтобы пережить утрату, но я до сих пор не справился.

Сомневаюсь, что это вообще когда-нибудь произойдет. Скорбь не признает никаких графиков. Мне и вовсе кажется, что боль не утихает — ты просто к ней привыкаешь.

Излишне говорить, что, советуя «переболеть», тренер явно имел в виду не беспробудное пьянство. Я сам поражен тем, как распорядился своей жизнью. Тот, кем был до смерти Дрю, и тот, кто я сейчас, — настолько разные люди, что больше не узнаю собственное отражение в зеркале.

Я ненавижу то, во что превратился.

Ненавижу то, как выглядит моя жизнь.

И ненавижу осознание того, что во всем виноват я один.

— Кроуфорд.

Женский голос разносится над катком, заставляя меня прервать бег.

Ледяная крошка летит в воздух: я с визгом торможу у борта прямо перед Оливией Фостер, помощником тренера нападающих и главной занозой в заднице. Не потому, что она плохой наставник — как раз наоборот. Уверен, со временем Оливия без труда дорастет до главного. А потому, что — к моему несчастью — не позволяет хоронить чувства в себе.