Я обещала, что справлюсь; сейчас, когда я ей так нужна, проявить стойкость — это меньшее, что я могу сделать. Выдержу, не сломаюсь, пока не окажусь дома, наедине с собой, в безопасности спальни.

— Почему не позволила тебя отвезти? — спрашиваю я.

— Потому что чувствовала: ничего хорошего там не скажут.

— Об этом поговорим позже, — отрезаю я и расправляю плечи. — Что сказал онколог?

Мама умолкает. Спустя мгновение я перевожу взгляд на ее грудь — проверяю, вздымается ли она при дыхании.

— Мам? — тихо зову я.

Она поднимает глаза, полные отчаяния, скорби и беспросветного бессилия.

— Организм перестал откликаться на лечение.

Слова бьют наотмашь, но я все равно согласно киваю, будто она просто предупредила, что на выходных будет дождь. Никто и не догадается, что сердце то и дело замирает, словно пытаясь отдать ей остатки собственных жизненных сил.

Контроль, контроль, только контроль.

Мозг истошно вопит, требуя все исправить, но это не проваленный маркетинговый план и не досадная помарка на холсте. На кону жизнь моей матери.

— Мы знали, что такое возможно. Доктор Стюарт говорил: если этот момент настанет, он увеличит дозировку. Ты разве не хочешь попробовать? — спрашиваю я медленно, осторожно подбирая слова.

Мама отводит взгляд и судорожно выдыхает.

— Мы меняли протокол лечения из-за этой проблемы... дважды.

По телу разливаются оцепенение и ужас.

Пчелиный рой, до этого неистово бившийся в груди, камнем падает в желудок. Я едва чувствую боль в спине, насколько тяжело оседаю на стул, что тот едва не опрокидывается.

Долгое время храню молчание, а затем, прерывисто вздохнув, спрашиваю:

— Почему ты не говорила?

Она заламывает пальцы, сложив руки на коленях.

— Надеялась, что до этого никогда не дойдет.

— До чего «до этого»?

По ее щеке катится одинокая слеза; мама жадно ловит ртом воздух.

— Белла, любовь моя... Доктор Стюарт предупредил: если не пересадить мою душу в другое тело, шансов на то, что организм вдруг чудесным образом снова откликнется на терапию, практически нет.

— Ч-что ты такое говоришь? — заикаюсь я.

Мама тяжело сглатывает.

— Нам пора начать... готовиться, — последнее слово она произносит медленно, будто пробуя его на вкус.

Я вскакиваю, и грохот упавшего за спиной стула заставляет маму вздрогнуть.

— Нет.

— Белла, — умоляет она.

Но о чем мама молит? О смерти?

— Я не сдамся. Отказываюсь сдаваться.

Она поднимается и обходит обеденный стол, чтобы взять меня за руку, а я не понимаю, почему лишь сейчас осознала всю глубину ее хрупкости. Я знала, что мама больна, видела перемены. Было невыносимо наблюдать, как она угасает, но неужели в последнее время до такой степени ушла в отрицание, что напрочь отказывалась замечать, как сильно она изменилась за эти недели?

Слезы, которые я так старалась сдержать, мгновенно застилают глаза.

— Я знаю, что обещала справиться, и справлюсь, но не проси опустить руки. Ни при каких обстоятельствах я не сдамся и добровольно от тебя не отступлюсь.

Мы с мамой одного роста. Именно поэтому, когда встречаемся взглядами, удар ее следующих слов ощущается настолько остро.

— Я не сдаюсь, родная моя. Ни за что бы тебя не оставила. Просто тело больше не в ладу ни с сердцем, ни с душой.

Я и не замечаю, что задерживала дыхание, пока оно не вырывается вместе со всхлипом.

— Должен же быть какой-то выход. Пожалуйста, мам, мы наверняка можем что-то сделать.

Кажется, ее слова проникли в самую глубь, обвились вокруг сердца и с силой дернули. Отчаяние и бессилие душат настолько сильно, что я хватаюсь за грудь в тщетной надежде унять боль.

— Умоляю, — шепчу я сквозь слезы. — Пожалуйста, мам, не проси тебя отпускать. Я не смогу. Я еще не готова.

В маминых глазах тоже стоят слезы, продолжая бежать по щекам так же быстро, как и мои. Она крепко прижимает меня к себе.

— Белла, я сделаю все, что в моих силах, лишь бы не покидать тебя. Как бы хотелось пообещать, что я выкарабкаюсь, но прогнозы неутешительны, любовь моя.

Я трачу последние крохи воли и сил, чтобы не сломаться у нее на глазах. Маме ни к чему это видеть; на плечи и так давит страх смерти — не хватало еще веса моего разбитого сердца.

Но тут мама шепчет на ухо:

— Позволь позаботиться о тебе, Белла. Позволь побыть твоей мамой. Это лучшее, что я когда-либо совершала в жизни.

Сердце разлетается вдребезги.

Впервые с тех пор, как семь месяцев назад маме диагностировали рак яичников, я позволяю меня утешить. Все это время считала, что должна быть сильной, обязана стать нерушимой опорой и защитой — особенно после случившегося с отцом. Но пока мама не прошептала те слова, я и не осознавала, что лишаю ее одной из самых важных ролей в жизни.

Нужно позволить ей по-прежнему быть мамой.

Вот почему два часа спустя, когда сидим на диване перед камином с кружками дымящегося какао, я поворачиваюсь к ней и выпаливаю:

— На прошлой неделе меня уволили.

Мама роняет пульт от телевизора и ахает.

— Что? Куда ты тогда уходила каждое утро? Просто слонялась где-то? Почему мне не сказала?

— Во-первых, — я поднимаю палец, — вопросов слишком много.

Мама недоверчиво качает головой, во все глаза глядя на меня; во взгляде читается целая тысяча невысказанных подозрений.

— И не паникуй, я уже нашла новую работу. Поэтому и задержалась: заносила Джозефу трудовой договор на изучение.

Напряжение постепенно покидает ее тело, словно из сдувающегося шарика выходит воздух, но часть все же остается. Сама нервно сцепляет пальцы и, хоть и отводит взгляд, я прекрасно понимаю, о чем она хочет спросить, но никак не решается.

— Платят отлично, мам. Даже более чем. Тебе не о чем беспокоиться.

Судя по виноватому выражению, не желающему сходить с ее лица, финансовый вопрос по-прежнему не дает покоя. Но я ни за что не позволю маме погрязнуть в долгах, потому что, в отличие от нее, еще не сдалась. Когда все закончится, мама не для того победит рак, чтобы потом обнаружить себя погребенной под лавиной неоплаченных счетов.

— И что за работа?

— Личный ассистент, — отвечаю я, неловко отвернувшись.

— Дорогая, когда в прошлый раз пошла в ассистентки, мне приходилось каждый день отговаривать тебя от безумств — то и дело порывалась подсыпать боссу слабительное в кофе или спалить его дом.

— Будем честны, — фыркаю я, — тот тип был редкостным козлом. В жизни не встречала никого настолько самовлюбленного и заносчивого, — я выдерживаю паузу. — А это серьезное заявление, если учесть, что начальником три года был Джейсон.

— Ну, с твоим-то везением на работодателей точно не о чем беспокоиться, — отзывается она с явным сарказмом.

Из меня вырывается короткий хохот.

— Этот человек платит столько, что я готова закрывать глаза на что угодно. Какой бы характер у него ни был, я справлюсь.

Мама склоняет голову, и на губах мелькает слабая улыбка. Затем вновь поворачивается к телевизору в поисках криминального детектива, который еще не успела посмотреть.

Я подумывала рассказать, на кого он работает, за что именно столько платят и почему пришлось подписать соглашение о неразглашении толщиной с мою руку. Но заговорить об отце в ее присутствии... нет, на сегодня на мамину долю и так выпало достаточно боли.

Хоть мы никогда и не обсуждали это вслух, возникла негласная договоренность: больше ни слова о нем. Полагаю, просто не хотелось сотрясать воздух ради такого труса. Вот почему ей незачем знать, что я буду работать на одного из игроков хоккейной команды, за которую так фанатично болел мамин малодушный бывший муж.

Пока она останавливается на местной передаче о нераскрытом преступлении в Колорадо родом из двухтысячных, я поворачиваюсь. Слова срываются с губ быстрее, чем я успеваю их обдумать. Впрочем, медлить и не нужно — само нутро буквально кричит о том, что обязана это произнести.