Пришлось забрать ее к себе.

Оставаться в том доме, наедине с воспоминаниями о матери, она просто не могла. Мы честно пытались. Белла просыпалась посреди ночи, звала маму, а затем заходилась в безутешных рыданиях.

На вторую ночь сорвалась окончательно.

Выйдя из комнаты, я застал Беллу за тем, как та клюшкой для гольфа крушила оставшиеся после матери баночки с лекарствами и разносила стенку отцовского шкафа. Я-то думал, этим все и ограничится, но стоило ей заметить принадлежности для рисования, как сдерживать стало бесполезно. Ярость и желчь исказили лицо, и она истошно закричала о том, как несправедлив мир.

Я и не подозревал, что к искусству ее пристрастила именно мама, что они занимались этим вдвоем в ее детские годы. Знай об этом раньше, давно бы убрал вещи с глаз долой.

Но после случившегося о возвращении в дом на какое-то время пришлось забыть. С тех самых пор она находится у меня и ни разу не переступила порог комнаты.

Тихий шорох шагов в коридоре заставляет обернуться. Заметив, как из-за угла показывается огненно-рыжая макушка Лайлы, я делаю шаг навстречу и едва слышно шепчу:

— Она еще не оделась.

Лайла взяла билет на первый же рейс до дома, едва позвонила Шарлотта, и с тех пор не отходит от Беллы ни на шаг. Собственно, как и я. Мы дежурим по очереди, следя, чтобы она ни на секунду не оставалась одна.

Бэмби тоже не отстает: она буквально приросла к Белле с той самой минуты, как привез ее сюда. Чувствует неладное и тоже считает своим долгом охранять покой Беллы.

Утомленный взгляд Лайлы, выдающий сильный недосып, скользит мимо моего плеча.

— Я сама, — отзывается она. — А ты лучше набери похоронное бюро и проверь, все ли готово.

Я киваю и собираюсь уходить, но ноги словно прирастают к полу.

Лайла переступает порог комнаты, двигаясь осторожно, будто приближается к загнанному в угол зверю. Она говорит едва слышным шепотом, и слов не разобрать, да и не важно: Белла не шевелится, тело натянуто как струна.

Я подхожу ближе, и беспомощный взгляд Лайлы встречается с моим. Слегка наклонив голову, киваю на дверь, безмолвно предлагая ей поменяться ролями и самой заняться звонком.

Уходить ей хочется не больше, чем мне мгновением ранее, и лицо искажается от внутренней боли. Но стоит Лайле все же уступить и выйти, как я мягко касаюсь руки Беллы.

— Огонек, тебе помочь одеться?

Она буравит взглядом платье, словно ожидая, что то вот-вот вспыхнет.

Ответа нет; я бережно убираю прядь волос ей за ухо.

— Ну же, маленькая моя, давай помогу, — ласково прошу я. Она не мешает взять платье, и я продолжаю: — Сейчас я сниму с тебя халат, хорошо?

Стоит ей едва заметно качнуть подбородком, как я наконец выдыхаю, чувствуя мимолетное облегчение.

Белла меня слышит.

Всю неделю она пребывает в глухом оцепенении: не ест, не пьет, не разговаривает. Словно полностью отключилась от внешнего мира. Нам с Лайлой приходится кормить ее насильно, лишь бы не грохнулась в обморок.

Я осторожно тяну за пояс халата, узел легко поддается, обнажая белье телесного цвета. Бережно стянув ткань с плеч, я наклоняюсь и расправляю платье на полу, чтобы она могла в него шагнуть.

Снизу доносится стук входной двери: вне всяких сомнений, приехали родители.

Сглотнув подступивший к горлу ком, я поднимаю голову и встречаю ее взгляд, направленный на платье в моих руках.

— Ты справишься, Огонек, — подбадриваю я. — Шаг за шагом, маленькая моя.

Ее грудь высоко вздымается на глубоком вдохе, после чего Белла несмело приподнимает левую ногу.

— Вот так, Белла, умница, продолжай.

Она переступает край ткани, и все тело бьет крупная дрожь.

— У тебя все получается, — ласково успокаиваю я.

Когда пришлось надевать костюм на похороны Дрю, каждое движение казалось выстрелом в упор. Любое действие несло гибель, осязаемо подтверждая страшный факт: его больше нет. Судя по беспредельному опустошению, затопившему ее глаза, пока продевает вторую ногу, а я расправляю ткань по телу, Белла испытывает ровно то же самое.

Я медленно выпрямляюсь, подмечая, как едва заметно приподнимается ее подбородок, как робко разгорается внутри тот самый огонек, появления которого я отчаянно ждал. Впрочем, его окатывает ледяной водой столь же стремительно, как и зародился.

Коротко поцеловав ее в лоб, я захожу со спины и застегиваю молнию. Так и оставшись стоять позади нее, шепчу:

— Я постараюсь оградить тебя от толпы, но люди все равно полезут с соболезнованиями, и от каждого слова будет казаться, будто скрежещут ногтями по классной доске.

Как бы хотелось, чтобы кто-то поступил точно так же со мной после гибели Дрю; сейчас я даю именно то, в чем сам отчаянно нуждался в ту минуту.

— Будет невыносимо больно, Белла, но если силы иссякнут — трижды сожми мою ладонь, и я тут же тебя уведу.

— Трижды?

Голос у нее хриплый, надтреснутый. От неожиданности я на секунду лишаюсь дара речи: за последнюю неделю прекрасный голос доносился до меня лишь сквозь рыдания и истошные крики.

Я снова встаю лицом к ней, подмечая, как взгляд послушно следит за каждым моим движением.

— Да, трижды.

— Тройка — мое любимое число, — еле слышно шепчет она.

— Что ж, тогда я не прогадал, — я бросаю взгляд на наручные часы, заранее страшась того, что должен произнести. — Нам пора идти.

Плечи ее мгновенно напрягаются.

Осторожно подхватив Беллу за подбородок, я бережно приподнимаю ее лицо, заставляя встретиться со мной взглядом.

— Три раза, помнишь? Больше ничего и не нужно. Всего три пожатия.

Она послушно кивает.

— Три пожатия.

Переплетя свои пальцы с ее, я больше не выпускаю руку. Ни когда мы спускаемся по лестнице и Белла едва слышно здоровается с родителями. Ни когда сидим на заднем сиденье нанятого автомобиля. Ни когда приближаемся к месту службы, останавливаясь у вырытой в земле пустой могилы.

Я так и не разжимаю ладони.

Как и она.

Кончики пальцев побелели от напряжения, но мне совершенно все равно. Да и не может быть иначе: ее губы дрожат, а из-под темных очков, которые упорно отказывается снимать, по щекам катятся беззвучные слезы.

Когда наступает черед надгробных речей, становится еще тяжелее. Едва пастор призывает дочь Триши выйти вперед, сердце пронзает невыносимая боль при одной лишь мысли, что придется отпустить ее в одиночестве. Но, к моему удивлению, Белла не трогается с места, выжидающе глядя на меня, — и больше ничего не требуется.

Одного взгляда хватает, чтобы я тут же оказался рядом.

Пока мы вместе шагаем к краю вырытой под гроб могилы, Белла высоко держит подбородок, упрямо глядя перед собой. Не знаю, замечает ли она гроб или разверзнутую землю под ногами.

Белла прочищает горло.

Дважды.

— Я не сильна в речах, никогда не умела красиво говорить, — поджав губы, она шумно выдыхает. — Потому и мама когда-то вложила в руки альбом для рисования: хотела, чтобы я выражала себя иначе.

Ее ладонь в руке сжимается крепче.

— Моя мама — необыкновенный человек, ушедший из жизни слишком рано. Она раскрасила мир яркими цветами, а теперь, когда без нее все сделалось серым, я боюсь, что больше никогда не увижу иных оттенков.

Белла внезапно умолкает, судорожно сглотнув.

— И все же я благодарна судьбе за прожитые годы, наполненные яркими красками, пусть даже кажется, будто кто-то бесцеремонно украл ее картину, не дав закончить полотно.

Белла отворачивается, губы дрожат. Я заслоняю ее собой от огромной толпы, собравшихся выразить соболезнования безвременно ушедшей прекрасной женщине.

— Дыши, Огонек, дыши, — ласково нашептываю я.

— Я... я не могу так. Не могу прощаться у всех на виду. Слова обращены не к ним.

И в этот миг меня осеняет.

Я делаю знак пастору продолжать, а сам обнимаю Беллу за плечи, увлекая обратно к сиденью и изо всех сил стараясь скрыть от чужих глаз то, как она рассыпается на части.