Никогда прежде мне не доводилось чувствовать себя настолько беспомощным.

— Белла, неужели ты пролежала здесь два дня? — тихо спрашиваю я, с содроганием ожидая ответа.

— Я не смогла подняться с пола сразу после того, как досмотрела матч, и... — она резко вскрикивает, когда тело пробивает судорога, и тут же бросается к унитазу. Едва выпитая вода выходит обратно, и уже через секунду ее вновь мучают пустые позывы. Из-за того, что Белла двое суток не двигалась с места, внутри не осталось ровным счетом ничего.

Совершенно ничего. Выудив из кармана телефон, я непреклонно заявляю:

— Я вызываю скорую.

— Нет! Мне станет лучше, честное слово. В больнице просто отправят домой и велят принимать... — она пытается продолжить вопреки очередному приступу, но тщетно: я собственными глазами вижу, как ее тело содрогается, стараясь перебороть изнуряющую муку. Беллу бьет крупная дрожь, лицо покрывается холодным потом, и комнату вновь оглашают звуки надрывных спазмов.

Решительно качнув головой, я набираю номер службы спасения.

— У тебя наверняка дикое обезвоживание. Я не собираюсь рисковать, Белла.

Поднеся телефон к уху, быстро пересказываю диспетчеру случившееся и обрисовываю ситуацию. Не забываю упомянуть и про эндометриоз: его-то я первым делом и забиваю в поисковик, едва завершив звонок. Поверить не могу, что никогда раньше об этом не слышал: чем дальше листаю страницы в поиске, тем сильнее меня охватывает ужас. Впрочем, судя по виду Беллы, сухие статьи и близко не передают, какие адские муки приходится терпеть девушке с хроническим недугом.

Сунув телефон в карман, я решаю, что закопаюсь в медицинские дебри как-нибудь потом, когда перестанет казаться, будто Белла умирает.

— Зря ты так, — тихо стонет она. — Мне же придет кругленький счет за неотложку.

Я резко поднимаю голову.

— Твое здоровье дороже любых денег, и ни цента платить не будешь, — перехватив ее косой взгляд, я мягко продолжаю: — Позволь позаботиться о тебе, Белла. Тебе необходима чья-то поддержка.

Не знаю, почему слова заставляют ее замереть, а на глаза наворачиваются слезы. Но факт остается фактом, и у меня буквально разрывается сердце оттого, что столь очевидная вещь едва не доводит до слез девушку, которая и без того корчится от невыносимой муки.

Я больше не могу на это смотреть.

Бережно приподняв Беллу, я укладываю ее голову к себе на колени и принимаюсь мерно поглаживать по спине. Пока мы ждем врачей, я снова достаю телефон, чтобы разузнать, чем еще облегчить ее состояние. Таблеткам потребуется минут двадцать, чтобы подействовать, а повторную дозу организм вряд ли примет.

Я без конца листаю ссылки, чувствуя себя последним гадом из-за того, что торчу в телефоне, пока палец резко не замирает.

Тепло.

— У тебя есть грелка?

В ее глазах при этих словах вспыхивает мольба.

— Пожалуйста... В кухне, в самом крайнем шкафу слева.

Сдернув с крючка полотенце, я осторожно подкладываю его Белле под голову вместо коленей и пулей вылетаю из ванной. Я нахожу не только нужный шкафчик, но и целый склад грелок. Их там десятки.

Десятки.

И обзавелась Белла таким количеством явно не от хорошей жизни. На всякий случай разогреваю сразу три штуки.

Поспешно протягивая почти обжигающие компрессы, я уже собираюсь сказать, чтобы она обождала пару минут, пока те остынут, но Белла просто задирает край футболки и прикладывает их, все три разом, прямо к низу живота, блаженно выдыхая, когда кожу начинает припекать.

Нам определенно придется поговорить. Мне нужно досконально изучить тему, чтобы ненароком не ляпнуть глупость: ведь то, что творится на самом деле, и близко не сравнится с описаниями из интернета.

Я убираю прядь волос с ее лица и всем сердцем впитываю облегчение, читающееся в затуманенном взоре. Не думая, я касаюсь губами ее лба, а после шепчу:

— Пойду открою дверь для скорой. Я мигом, обещаю.

Пересекая прихожую, я распахиваю дверь и включаю свет на веранде — как раз в тот момент, когда подъезжает машина скорой.

Облегчение накатывает с такой непреодолимой силой, что едва не подкашиваются ноги, но Белле все еще нужна помощь. Провожая медиков к ванной, я едва сдерживаю раздражение от того, насколько нетороплив их шаг. Прикусив изнутри щеку, я толкаю дверь.

— Белла, врачи приехали.

Они переступают порог в ту самую секунду, когда ее тело вновь пробивает судорога, и наружу выходит остаток выпитой воды.

— Какие лекарства вы принимали? — спрашивает один из фельдшеров.

На вид он мой ровесник, только ниже на добрых полголовы. Опустившись на корточки, парень подбирает пузырек, который я притащил из спальни.

Говорить Белла не может, поэтому вмешиваюсь я.

— Минут пятнадцать назад она выпила две таблетки...

— Которые, судя по всему, не удержались внутри, — басит второй, постарше, поразительно похожий на моего отца.

Я хмуро кошусь на унитаз.

— Ну да.

— Что-нибудь еще? — доносится из-за спины голос старшего, пока молодой начинает проверять показатели Беллы.

Кое-как отстранившись от унитаза, она дрожащей тыльной стороной ладони вытирает губы.

— Я просто не могла дотянуться до других лекарств.

— Что могло спровоцировать такое сильное обострение? Наркотики? Алкоголь? Секс?

Пожилой джентльмен смеряет меня тяжелым взглядом, будто в этом и кроется корень всех бед. От его тона и подобных расспросов я внутренне каменею. С какого перепугу она вообще должна быть виновата?

Должно быть, мысли крупными буквами написаны на моем лице, потому что тихий голос Беллы заставляет меня обернуться.

— Грейсон, все нормально.

— Ни черта не нормально, — зло выплевываю я прежде, чем успеваю прикусить язык.

Старший фельдшер подозрительно прищуривается, но плевать, ведь его напарник уже вовсю шуршит в сумке.

— Придется госпитализировать. Тут сильнейшее обезвоживание, капельница нужна немедленно.

Тот, что стоит позади меня, лишь кивает, по-прежнему выжидая ответа от самой Беллы.

— Нет, — твердо чеканит она, пригвоздив его тяжелым взглядом. — Нет по всем трем пунктам. В тот вечер, когда начался этот ад, я съела куриный суп и смотрела матч. Единственное, что все это спровоцировало, — чертовы гормоны и кисты, которыми усеяны мои яичники.

Придурок поджимает губы, а затем выдавливает дежурную улыбочку.

— Что ж, хорошо. До машины сами дойти сможете?

— Я бы не стал звонить, если бы она могла ходить, — цежу я, глухо рыча под нос. — Вы, похоже, забыли, что она двое суток пролежала на полу, так что нет, идти, мать твою, не может.

Белла спешит вмешаться и с приторно-сладкой улыбкой добавляет.

— Если, конечно, не хотите, чтобы я рухнула на асфальт и расшибла себе что-нибудь, когда боль в очередной раз полоснет по матке?

Странно ли, что эта жесткая сторона меня заводит?

Молодой фельдшер поднимается и прочищает горло.

— Только этого не хватало, Билл. Сходи за носилками.

Билл недовольно хмыкает, но разворачивается и выходит.

— Вы извините, он в последнее время что-то... совсем не в духе, — примирительно произносит парень.

— Может, сосредоточимся на главном? — я подхожу к Белле и, не давая времени возразить, подхватываю ее под спину и колени, поднимая на руки. — Только не вздумай меня облевать, — лениво протягиваю я, пытаясь хоть как-то разрядить кошмарную обстановку.

Она слабо фыркает.

— Черт, накрылись планы на вечер.

Билл возвращается с носилками. Я бережно опускаю на них Беллу — как раз вовремя: тело вновь сводит судорогой, и она корчится от боли.

Фельдшеры катят носилки по дорожке, и сильнее всего на свете хочется оставаться рядом, но вместо этого кричу:

— Погодите! — и, бросившись к молодому фельдшеру, торопливо объясняю: — Я поеду с вами. Только, пожалуйста, дайте полминуты, я заберу ее вещи.

Губы Билла сжимаются — он явно готов отказать, — но молодой напарник понимающе кивает. Надо будет обязательно узнать его имя.