Слава богу, из Люси не пришлось клещами вытягивать адрес. Он сохранился еще с того первого свидания, на которое пригласил Беллу, так что я просто с ходу выпалил адрес первому попавшемуся водителю. Да, именно водителю — ждать такси даже несчастные десять минут было выше моих сил.

И теперь швыряю триста долларов, совершенно не задумываясь о том, что оставляю заоблачные чаевые мужику, от которого разит застарелым табачищем, — скромная компенсация за безумную взвинченность. Крышка багажника едва успевает приоткрыться, как я выдергиваю чемодан и напролом лечу к парадной двери.

Свет погашен, дом кажется совершенно вымершим, но машина стоит на подъездной дорожке. Под ней асфальт остается сухим, пускай вокруг и сеет холодный дождь.

Значит, Белла никуда не выезжала под дождем уже по меньшей мере несколько часов. Пожалуй, само по себе подобное мало о чем говорит — она вполне могла уехать на такси, — вот только седьмое чувство подсказывает: дело совсем в другом.

Я лихорадочно осматриваю привычные тайники в поисках запасного ключа. Приподнимаю коврик: пусто.

Керамическая лягушка, уставившаяся на меня с дурацкой ухмылкой: ничего.

Качели на веранде: глухо.

Цветочный горшок: тоже мимо.

Крупный, подозрительного вида булыжник у боковой калитки: и там пусто.

Господи прости, но я, кажется, собираюсь взломать дом собственной ассистентки.

Похоже, давешнее «мне на все плевать» распространяется и на статью за незаконное проникновение со взломом. Сильно сомневаюсь, что бдительные соседи оставят без внимания двухметрового детину, который околачивается возле чужих окон. С другой стороны, если они вызовут копов, просто избавят меня от необходимости звонить самому.

И все же какая-то часть меня, видать, не горит желанием обзавестись судимостью, потому что ноги несут меня на задний двор. Я начинаю проверять двери и окна подряд, пока внутри все окончательно не обрывается.

Мало того что задняя дверь оказывается незапертой, так еще и несколько окон распахнуты настежь, впуская внутрь ледяной дождь, который к утру наверняка превратится в снегопад. Медленно отодвигая стеклянную створку, я на всякий случай нащупываю в заднем кармане телефон — упаси боже, если стряслось что-то непоправимое.

Вдруг кто-то забрался в дом и похитил ее? Будь я похитителем, точно не прошел бы мимо. Да и кто бы устоял? Она ведь потрясающе красивая, умная, с великолепным чувством юмора. Или, что еще страшнее, какой-нибудь серийный маньяк выслеживал ее месяцами и решил нанести удар именно сейчас, воспользовавшись моим отсутствием.

Или тут замешана какая-нибудь повернутая хоккейная фанатка?

Я качаю головой, едва сдерживая желание отвесить самому себе затрещину за подобные бредни.

В доме ни огонька. Я наугад щелкаю выключателем: слава богу, электричество не отключили, и кухню заливает яркий свет. Сам не знаю, почему до сих пор не позвал Беллу по имени, шатаясь по комнатам. Наверное, подсознательно боюсь, что помимо нее может оказаться кто-то чужой.

Быстрый осмотр гостиной, кухни и — судя по всему — хозяйской спальни ничего не дает; взгляд лишь безучастно скользит по мебели и расставленным повсюду безделушкам. Я заглядываю в еще одну комнату, но обнаруживаю лишь сиротливо громоздящиеся в углу коробки.

А вдруг она упала и расшиблась в гараже?

Я уже разворачиваюсь, собираясь проверить гараж, как вдруг замираю от тихого, жалобного стона. Хватает доли секунды, чтобы сорваться с места и броситься на звук.

— Белла! — отчаянно кричу я. — Белла!

Дыхание становится тяжелым, прерывистым, а стук ботинок вторит бешеному ритму сердца.

— Бел...

Очередной окрик застревает в горле: прямо за спиной раздается невнятное бормотание.

Я распахиваю первую попавшуюся дверь — за ней оказывается кладовая. Продвигаясь дальше по коридору, я продолжаю проверять все комнаты подряд, пока одна из дверей не открывается в ванную. Там-то и лежит Белла: бледная как смерть, дрожащая, с затуманенным взором, свернувшись калачиком прямо на кафельном полу.

В то же мгновение я опускаюсь на колени, лихорадочно ощупываю ее с ног до головы, тщетно пытаясь понять, что стряслось.

Белла с трудом приподнимает голову и, превозмогая боль, щурится.

— Грейсон? Что ты здесь делаешь? — ее глаза округляются от ужаса. — Неужели уже понедельник? Я пропустила самолет?

— Тс-с, — успокаиваю я. — Скажи, что болит, Белла, — вдруг меня прошибает жуткая догадка. — Ты что, пролежала здесь целых два дня? — спрашиваю я, и голос предательски выдает сковавший страх.

Она в ужасе хватается за грудь.

— Два дня?

Белла открывает было рот, но тут же судорожно зажимает его ладонью; другая рука вцепляется в живот. Внезапно ее начинают бить сухие, изнуряющие позывы к рвоте; похоже, внутри уже ничего не осталось.

Выскочив из комнаты, я пролетаю через кухню, лихорадочно распахивая ящики и шкафы, пока не нахожу стакан. Налив холодной воды, прихватываю тряпку из бельевого шкафа, который приметил по пути, и наспех смачиваю ее под краном.

В мгновение ока вернувшись назад, я помогаю Белле сделать несколько крошечных глотков и прикладываю влажную ткань к затылку. Она вздыхает с таким облегчением, что в голове вихрем проносится одна-единственная мысль: нужно срочно придумать, как облегчить ее страдания.

— Что с тобой: подхватила вирус? Грипп? Отравилась чем-то?

Она качает головой, делая еще один маленький глоток. Пытается приподняться, но руки и ноги у Беллы ходят ходуном; лицо снова искажается от невыносимой муки, и она сворачивается калачиком.

— Обезболивающее... — едва слышно шепчет она.

— Тайленол?

Она слабо мотает головой.

— Сильнее. Там пузырек... — новый приступ боли заставляет ее судорожно вдохнуть, но Белла стискивает зубы и выдавливает: — Белый пузырек с синей крышкой. На прикроватной тумбочке.

Дважды повторять не приходится. Я бросаюсь в хозяйскую спальню, которую видел по пути, вот только теперь, когда Белла нашлась, разум наконец начинает адекватно воспринимать окружающую обстановку. Комната вовсе не принадлежит Белле. Не знаю, как и почему я так твердо в этом уверен — может, дело в интерьере? — но никакого пузырька с синей крышкой на тумбочке нет. Зато на комоде напротив кровати выстроилась целая аптека. И ладно бы обычные безрецептурные таблетки, нет — здесь лежат препараты посерьезнее.

Кто-то в доме тяжело болен, и я толком не понимаю, отчего так обидно: Белла мало того что делит с кем-то кров, так еще и ни разу не обмолвилась, что этот человек нездоров.

Направляясь к другой спальне, которую приметил чуть раньше, я решительно выбрасываю из головы все мысли и чувства по поводу открытия: сейчас моя главная задача — помочь Белле.

Я переступаю порог заваленной коробками комнаты и сразу чувствую аромат Беллы. Ее духи повсюду: тонкий шлейф заполнил все пространство, забился по углам. Здесь все гораздо больше напоминает ее саму.

Дико находиться в личном убежище без нее самой, поэтому, не задерживаясь ни секундой дольше необходимого, я нахожу описанный пузырек и бросаюсь обратно в ванную. Белла все так же судорожно держится за живот и мучительно стонет.

Положив таблетки, я принимаюсь успокаивающе водить ладонью по ее спине круговыми движениями.

— Что происходит, Белла? Может, вызвать скорую?

Она качает головой, с трудом выдавливая слова сквозь стиснутые от боли зубы.

— Нет, просто тяжелый месяц, — она резко, со свистом вдыхает сквозь зубы. — Все пройдет, как только приму таблетки.

Между бровей пролегает настолько глубокая складка, что я искренне удивлюсь, если она не останется навсегда.

— Тяжелый месяц?

— У меня эндометриоз, — через силу выговаривает она. — Лекарство осталось в другой комнате, а я не могла... — она снова задыхается от боли, — даже шевельнуться.

Я хватаю брошенный на пол пузырек и, сверившись с дозировкой, вытряхиваю на ладонь две таблетки, после чего быстро наполняю стакан проточной водой. Глядя на то, как Белла ловит ртом воздух, я всерьез опасаюсь, что она попросту не сможет их проглотить, однако, на удивление, Белла справляется на редкость быстро.