Нантгир ждал нас во дворе. Он стоял, прислонившись к колонне, и смотрел на меня с привычной полуулыбкой, в которой было больше яда, чем веселья.

— Ты действительно думаешь, что знаешь рынок лучше людей, которые всю жизнь здесь торгуют? — протянул он.

Я даже не стала спорить. Глупости, что изрыгал его рот, я уже давно научилась игнорировать, поэтому и проговорила

— Именно поэтому я иду туда не одна.

Нантгир фыркнул, но я уже не слушала. Меня интересовал Хашим, и мне было дико жаль, что я в теле ребенка. Будь я собой, ни за что бы не упустила такой образчик мужской восточной красоты. Глубокие синие глаза, аккуратная строгая борода, на тяжелом подбородке, длинные черные ресницы, смуглая кожа. Вчера я видела, как он тренируется с мечом, пока изучала двор и сад в поисках места для собственных тренировок. На это можно было бы смотреть вечно: бугрящиеся под кожей жгуты мышц, точные, выверенные движения. Это больше похоже на танец, чем на тренировку. Интересно, если я попрошу его со мной потренироваться, согласится ли он?

Я шла рядом с Хашимом, чувствуя, как с каждым шагом напряжение внутри становится не страхом, а чем-то другим похожим на ожидание.

Хашим не пытался меня защищать, не осаждал Нантгира, не объяснял ему очевидного. Он просто шёл рядом, спокойный и внимательный, будто хотел понять: действительно ли я такая умная или просто привыкла, что за меня говорит Горан?

***

Рынок Нарьи встретил нас шумом, который, казалось, жил своей собственной жизнью. Узкие улочки были забиты людьми, навесы отбрасывали на мостовую кружевные тени, а воздух был густ от запахов: апельсинов, корицы, шафрана, горячего хлеба, кофе, ладана, цветов, кожи и нагретой солнцем глины.

Здесь всё было другим. После серых скал Львиного берега, после мокрого камня и холодного моря этот мир казался почти нереальным. Яркие ткани развевались, как флаги, медная посуда блестела, клетки с птицами звенели, груды фруктов манили сочными красками, а ювелиры работали прямо у лавок, стуча молоточками по тонкому металлу.

Мужчины спорили, женщины торговались, дети носились между рядами, где-то играла музыка, где-то пел призыв к молитве муэдзин, где-то стучал молоток по металлу.

Я на мгновение замерла, позволяя этому хаосу обрушиться на себя. Впитаться под кожу, раствориться во мне. Дальше мне ужу было не до наслаждений.

Первый ювелир назвал цену на янтарь. Нантгир тут же фыркнул:

— Он тебя обманывает.

Я не спорила. Просто поблагодарила господина Торши и пошла дальше.

Во второй лавке цена была чуть выше. В третьей — ниже, но ювелир предлагал взять весь товар сразу, не разбирая. Я не торопилась кидаться на это предложение. Еще один спрашивал про размер, про чистоту, про цвет, про наличие трещин, про то, обработан ли янтарь или нет.

Постепенно я начала видеть картину: здесь предпочитали светлый янтарь, он дороже. Но ювелиры покупали не только цвет. Им нужен был материал без внутренних трещин. Если продавать всё сразу, нас надуют, нечего делать. Нужно разделить.

Когда они отошли от очередной лавки, Хашим посмотрел на неё чуть внимательнее.

— И что ты поняла, лалла Айла? — спросил он спокойно.

Я глубоко вдохнула, эта «лалла» меня коробила, так ко мне обращался только Хашим, даже авва Мейда была удивлена такому обращению, но когда я спросила, что оно означает, она замолчала ненадолго, а потом выдала:

— Хашим называет тебя принцессой крови или наследницей.

Так что, я немного терялась, когда меня так называли. Хашим ждал ответа, поэтому пришлось вернуться с небес на землю.

— Здесь любят светлый янтарь. Но ювелиры покупают не только цвет. Им нужен материал без внутренних трещин. Если продавать весь сразу, нас обманут. Нужно разделить: лучшие куски оставить, часть продать, часть использовать как образец.

Хашим едва заметно улыбнулся и кивнул, но я заметила, и мне стало приятно. Отчего-то его похвалу я ждала, и когда такое происходило, радовалась, как ребенок.

— Именно это я и хотел услышать, — тихо сказал он.

Нантгир, стоявший рядом, только стиснул зубы скривившись

— Невероятно! Она спросила цену у нескольких торговцев. Теперь считает себя величайшим купцом.

Я повернулась к нему, внешне излучая спокойствие всеми доступными мне силами, но внутри меня горел огонь, с которым справляться становилось все труднее

— Нет. Я считаю себя человеком, который не хочет продать дорогую вещь первому, кто назовет цену.

И пошла дальше, не оглядываясь.

Позже Хашим привёл меня не к мелким лавочникам, а к серьёзному ювелиру — мужчине с внимательными глазами и руками, которые, казалось, чувствовали камень лучше, чем видели, и это было правдой. Он был слеп, но пальцы его были чуткими. Он словно слышал ими камни.

Ювелир взял янтарь, взял несколько кусочков, повертел в пальцах. Потом назвал цену — заниженную, явно проверяя, насколько наивная северная девочка стоит перед ним.

Я слушала, не торопясь, не показывая, что мне нужны деньги. Улыбка сама просилась на лицо и я сказала самую важную фразу:

— Мы никуда не спешим, господин ювелир.

Ювелир чуть приподнял бровь, будто впервые увидел во мне не ребёнка, а партнёра.

Дальше торг шёл не на эмоциях, а на голом расчёте. Я еще ни когда не торговалась так рьяно, но удовольствие я получила колоссальное. Спасибо за такой опыт прошлой жизни.

Я не продавала всё сразу, а разделила янтарь: часть продала по хорошей цене, часть оставила как образец, а самые лучшие куски вообще не показала.

В итоге я получила сумму, которая была намного выше той, что предлагали сначала.

Нантгир всё это время стоял рядом, и с каждой минутой его лицо становилось всё жёстче. Ему нечего было сказать.

С жемчугом вышло иначе. Я показала несколько бусин ювелиру. Тот сразу изменился в лице — не от восторга, а от уважения. Он понял, что перед ним не просто товар, а редкость. Оказалось, что на Южных Островах не водятся жемчужницы.

Но когда я уже собиралась предложить цену, в разговор вмешался Горан и обломал мне всю малину.

— Этот не продаём, — спокойно сказал он.

Я нахмурилась и удивлённо посмотрела на него.

— Мы могли бы совершить выгодную сделку, мой господин. — Возмутилась я.

Горан покачал головой.

— Деньги ты уже получила. Этот жемчуг останется тебе.

Он помолчал, а потом добавил:

— Сделаем из него украшения. Ожерелье, браслеты, серьги. На будущее.

Будущее? О каком будущем он говорит? Я привыкла думать о жемчуге как о товаре, о том, что поможет крепости. А Горан вдруг напомнил мне, что я его дочь.

Когда мы вернулись в касбах, Горан собрал всех в зале для совещаний. Я думала, что он просто хочет услышать отчёт или наоборот рассказать Мейде о наших успехах. Но зачем было собирать всех?

— Айла, назови сумму которую тебе заплатили за янтарь?

Я назвала сумму. Хашим подтвердил, что сделка была выгодной.

А потом Горан неожиданно отсчитал половину и протянул монеты мне.

— Это твой процент, — сказал он спокойно.

Я смотрела на деньги, не понимая.

— За что?

— За работу, — ответил Горан. — Ты нашла товар. Ты предложила способ его использовать. Ты изучила рынок и сама заключила сделку. Это не подарок, Айла. Это твоя награда.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые и настоящие.

Нантгир словно окаменел. Это было публичное признание. Горан признавал мою работу как работу взрослого человека. И платил ей за неё, так же как и другим.

Хашим смотрел на меня уже не как на девочку, которую нужно оберегать, а как на равную.

Позже Мейда позвала меня к себе в покои. Мы сидели у окна, откуда был виден внутренний двор и фонтан, тихо шепчущий свою вечную песню.

— Ну что? — спокойно спросила Мейда. — Всё ещё хочешь вернуться на свой холодный берег?

Я посмотрела на неё, потом на двор, на людей. И вдруг поняла: я хочет остаться. Не навсегда. Но сейчас — да. Потому что здесь она могла научиться тому, чего никогда не узнаю в Львином Берегу. Заодно отдохну морально от козней братца.