Просто после нескольких часов среди людей, каждый из которых мог лгать, мысль о человеке, рядом с которым не нужно искать второй смысл в каждом слове, действовала почти физически.

Ева вышла из дома минут через пять после моего сообщения.

Я ждал возле машины.

Из-за занавески на втором этаже кто-то явно смотрел.

— За нами наблюдают, — сказал я, когда она подошла.

Ева даже не обернулась.

— Вика.

— Мне помахать?

— Не смей.

— Почему? Я хочу наладить отношения с родственниками.

Она остановилась передо мной.

— Ты ещё даже с ними не знаком.

— Тем более надо начинать.

Я рассмеялся раньше, чем она успела ответить, и притянул её за талию.

Поцеловать хотел ещё когда увидел.

Теперь мог.

Ева положила ладони мне на грудь и ответила почти сразу.

И вот это за последние дни стало самым опасным.

Раньше она хотя бы делала вид, что собирается сохранять дистанцию.

Теперь нет.

Я почувствовал запах её волос, тепло губ, то, как пальцы слегка сжали ткань рубашки, и член отреагировал настолько быстро, что пришлось первым закончить поцелуй.

Ева посмотрела.

Заметила.

Конечно.

На губах появилась едва заметная улыбка.

— Что?

— Ничего.

— Даже не начинай пользоваться моими фразами.

Я открыл дверь машины.

— Садись, Миронова.

Она прищурилась.

— Ты опять командуешь.

— Пожалуйста, садись, Миронова. Мне очень холодно стоять и спорить с тобой возле дома, пока твоя сестра ведёт наблюдение.

Ева рассмеялась и наконец села.

Пока обходил машину, посмотрел на окно.

Штора быстро дёрнулась.

Точно Вика.

Я всё-таки помахал.

— Куда? — спросила Ева.

— Ко мне. Если хочешь.

Она повернулась и удовлетворённо кивнула.

— Учишься.

— Я уже начинаю подозревать, что ты специально проверяешь.

— Конечно.

— И как результаты?

— Пока условно годен.

Я положил руку ей на бедро.

Не для секса.

Просто хотел касаться.

Ева посмотрела на ладонь, потом на меня.

Не убрала.

Через несколько минут её пальцы легли поверх моих.

И почему-то от этого простого движения настроение улучшилось сильнее, чем от половины сегодняшних новостей.

У меня дома она первой сняла куртку и пошла на кухню так уверенно, будто была здесь не второй раз, а жила последние полгода.

Мне нравилось.

Слишком.

— Есть будешь? — спросил я.

— А ты?

— Да.

— Тогда буду.

Я открыл холодильник.

— Паста?

— Вчера уже была.

— Мясо?

— Можно.

— Ты сейчас специально ведёшь себя так, будто собираешься готовить полноценный ужин в одиннадцать вечера?

— Я умею.

— Я не сомневаюсь. Я сомневаюсь, что хочу ждать.

Она подошла ближе и встала рядом с кухонной стойкой.

Я посмотрел на неё.

— Ты очень голодная?

Ева задумалась.

— Уже не уверена.

Вот эта интонация была ошибкой.

Для меня.

Я закрыл холодильник.

— Ева.

— Что?

Она прекрасно знала что.

Взгляд опустился к моей руке.

К разбитым костяшкам.

Несколько секунд задержался.

Я ждал вопроса.

Не последовало.

Только потом она всё-таки произнесла:

— Болит?

— Нет.

— Врёшь.

— Немного.

Она взяла меня за кисть и осторожно повернула.

На коже действительно снова была ссадина.

Ева провела большим пальцем рядом, не касаясь раны.

Никакого допроса.

Никаких «кого ты бил?».

Но теперь, когда мы были вместе, её молчание ощущалось иначе.

Я знал: рано или поздно вопрос появится.

И она будет иметь право его задать.

— Не смотри так, — сказал я.

— Как?

— Как врач, который сейчас собирается читать лекцию.

Ева подняла глаза.

— Я вообще-то думала, что ты очень плохо умеешь беречь руки.

— Мне они нужны не для хирургии.

— Мне твои руки тоже нужны целыми.

Она произнесла это совершенно спокойно.

А у меня в голове смысл очень быстро ушёл не туда.

Ева поняла по лицу.

— Господи.

— Ты сама сказала.

— Я имела в виду…

Я шагнул ближе.