Ухмыляясь, я с головой включаюсь в нашу игру.

— Моя комната будет в сто раз больше этой, с кроватью, где поместится десять человек, и одеялами такими тонкими, что они будут сделаны из пряжи ручного прядения.

Лале не уступает мне в энтузиазме:

— И ванна такая огромная, что ты не сможешь проплыть от одного конца до другого, задержав дыхание.

Я вздыхаю от абсурдного удовольствия при этой мысли.

— Я передумала. Я бы продала душу Принцу Джаведу только ради ванн. Если меня выберут его невестой, он не сможет оторвать меня хотя бы от полдюжины ванн в день.

— Ты будешь самой чистой принцессой во всей Ориндхре, — говорит Лале, ухмыляясь. — Может, это будет достаточной причиной, чтобы ты наконец решилась на мужа. Смыть с себя часть этого шлака и сажи.

— Эй! Я не настолько грязная.

Она изображает кулаком эротический половой акт, двигая им ко рту, одновременно просовывая язык за щеку.

— Недостаточно грязная, по моему мнению.

Я сильно краснею, но мы разражаемся приступом смеха, и внутри меня расцветает радость.

— Как думаешь, во дворце есть библиотека?

Лале подмигивает.

— Спорим, там огромная, толстая, переполненная библиотека.

— Не думаю, что мы говорим об одном и том же. — хихикаю я.

Она игриво шевелит своими безупречно выщипанными бровями и разводит руки на длину чего-то слишком большого, чтобы любой человек мог комфортно это принять.

— Думаю, толстая — это именно то слово, которое я имею в виду. Или, может быть, даже набухший, пульсирующий, разбухший, громоподобный.

— Ты зациклена на сексе!

— А тебе нужно последовать моему примеру, чтобы вымести паутину, пока ты не начала высиживать там армию пауков.

Прижав руку к груди, я изображаю оскорбленный вздох.

— Там у меня нет никакой живности, премного благодарна. — Я кидаю в нее подушку, и мы еще немного хихикаем, когда голос моего отца проникает сквозь двери сарая из таверны через дорогу.

— Сурайя!

— Дерьмо, мне скоро домой, — говорит Лале, вскакивая и гримасничая. — Создатель, не могу дождаться, чтобы увидеть лицо Симин, когда она узнает.

— Лале, может, пока сохраним это в тайне, — говорю я. — Между нами, пока что.

Она смотрит на меня так, будто хочет поспорить, но потом сжимает губы и кивает.

Я тщательно осматриваю кинжал, готовя его к финальной заточке и полировке, затем заливаю угли в горне водой и убираю молот с инструментами. Стираю песок и пятна джаду с пальцев в стоящем рядом ведре, вытираю шею и подмышки и меняю комбинезон на простую черную юбку с блузкой. Пальцами расчесываю непослушные локоны, выбившиеся из кос, и заплетаю их заново, прежде чем мы с Лале решаемся выйти под палящий зной и пересечь переулок к черному входу в гостиницу.

Едва мы входим на кухню, теплый, маслянистый запах свежеиспеченного хлеба заставляет мой желудок довольно заурчать, напоминая, что я ничего не ела с самого завтрака много часов назад. Кухня гудит, как растревоженный улей: звон кастрюль смешивается с болтовней, пока помощники поваров принимают указания от главного повара — маленькой, круглой, как клецка, женщины, которая к тому же приходится мне тетей, сестрой-близнецом моей матери. Несмотря на разницу в телосложении, сходство между нами поразительное. У нас обеих одинаковые большие серые глаза, выразительные скулы и буйные, черные как смоль кудри.

Поймав ее взгляд, я машу рукой. Она спешит подойти, чтобы заключить и меня, и Лале в объятия, прижимая нас к щедрым складкам своей груди. От нее пахнет теплыми специями и солнечным светом... всем тем, что напоминает мне о доме.

— Доброе утро, Амма, — хором произносим мы, когда она отпускает нас.

— Ты слышала? — шепчет Лале, прежде чем я успеваю ее остановить. — Король пригласил нашу Сурайю во дворец, чтобы представить ее как потенциальную невесту для принца!

Глаза Аммы расширяются, пока я сверлю взглядом свою длинноязыкую лучшую подругу. Вот тебе и сохранить что-то в тайне дольше, чем на две гребаные минуты.

— Неужели? — отвечает Амма, и я поражена тревожным, мрачным выражением, появляющимся на ее лице. — Невесту, говоришь?

— Вряд ли. Я не собираюсь замуж, Амма, — говорю я, хмуро глядя на не слишком-то раскаявшуюся Лале. Я знаю, она рада за меня, но все же мне хотелось бы исподволь подготовить мир к тому, чтобы узнать мои личные дела, с которыми я сама еще не смирилась. Без сомнения, новость уже разносится как лесной пожар среди подслушивающего кухонного персонала. В этой таверне любой шепот превращается в рев. — Если я и поеду, то только ради приключения — увидеть Калдари и дворец. Никто меня там не заметит.

Амма одаривает меня дразнящей улыбкой, но она кажется натянутой.

— Может, если бы ты не выглядела как трубочист, все было бы иначе.

Она выуживает чешуйку пепла из моих волос, пока я выскальзываю из ее хватки.

— А теперь ешьте, ешьте, — велит она нам, пододвигая две тарелки. — Набирайтесь сил. Сильный ум требует сильного тела.

Она уходит по делам, и мы с Лале, не нуждаясь в уговорах, набрасываемся на слоеные лепешки и острый нут с картофелем. Язык приятно пощипывает, когда пряное пюре касается вкусовых рецепторов. Амма — лучший повар во всем Кобане. Спорить готова, даже дворцовые повара в Калдари с ней не сравнятся. Мы с Лале молча едим, пока не набиваем животы. Я улыбаюсь, когда лучшая подруга довольно похлопывает себя по животу.

— Ты же говорила, что тебе пора.

Она подмигивает.

— Девушка должна есть.

— Ты здесь только потому, что тебя кормят, — дразню я. — Признай.

— Признаю вину и принимаю наказание. — Она облизывает губы и вздыхает. — Эта женщина стоит на вес джаду. Дяде Хассану нужно прибрать ее к рукам, пока кто-нибудь не украл ее.

При упоминании отца я встаю. Лале не ошибается. Меня всегда интересовало, почему Амма не вышла за него замуж после того, как моя мать умерла более десяти лет назад, поскольку очевидно, что между ними глубокая связь. Но они оба, кажется, довольны тем, как есть — она повар, а он владелец гостиницы. Пока она часть нашей жизни, я счастлива.

Я осматриваю шумную кухню и замечаю Амму, тихо беседующую с моим отцом, чье обветренное лицо стало напряженным. Она жестикулирует руками — явный признак того, что она чем-то расстроена, и с каждым выразительным взмахом, сопровождающим ее лихорадочные слова, его спина выпрямляется все больше и больше.

Что они говорят?

Я быстро машу Лале на прощание, почти выпроваживая ее за дверь в своей спешке подслушать. Я знаю, что подслушивать частный разговор нехорошо, но если речь обо мне или о том, что так встревожило Амму ранее, то я хочу знать. Я подкрадываюсь ближе, пока до меня не доходит низкий баритон отца.

— Она не может ехать.

Они точно говорят обо мне.

— Прошло почти двадцать пять лет. Это может быть просто совпадением. — Я настораживаюсь. Совпадением для чего? Он проводит рукой по бороде и издает сквозь зубы рычание разочарования. — Ты не думаешь, что она знает, правда?

Он имеет в виду меня или кого-то другого? Очевидно, меня держат в неведении относительно чего-то важного, и любопытство захлестывает меня. Я хмурюсь и напрягаюсь, чтобы расслышать ответ Аммы.

— Нет. Защита моей сестры все еще сильна. Она умерла, чтобы создать ее. Мы должны оберегать ее, Хассан.

По позвонкам моей спины пробегает холодок. Моя мать умерла от изнурительной болезни. Но то, как говорит Амма, звучит иначе... словно ее смерть была преднамеренной. Чтобы защитить меня. Вопросы роятся в моем мозгу, как личинки песчаных червей. Как можно защитить кого-то, умерев? Ее слова не имеют никакого смысла.

Расстроенная Амма подается вперед, чтобы обнять отца, и я, с бешено колотящимся сердцем, крадучись возвращаюсь туда, где мы сидели с Лале. Когда Амма возвращается, я открываю рот, чтобы спросить о их разговоре, но пустой взгляд в ее глазах останавливает меня. Я никогда не видела свою милую, нежную, улыбчивую Амму такой мрачной. Почему у нее такой вид, будто наступает конец света?