Мой страх резко усилился, я гадала, добивается ли он признания.

— Нет. Это противозаконно.

— Не если у тебя есть разрешение от короля, а у меня оно есть. — Ваша положил в карман один из фрагментов с моими символами, его выражение лица было непроницаемым. — Приходи ко мне на следующей неделе в Джакс, и посмотрим, на что ты способна.

Это был приказ, а не просьба, особенно учитывая, что он прихватил кусок стали в качестве рычага. Но, как оказалось, осколки джаду поют для меня особенным образом, отчего старина Ваша просто слюной исходил, и с тех пор его кузница передает мне часть работы. Однако он не глуп. Кристаллы тщательно взвешиваются, и посыльные, которых он отправляет, отмеряют каждую унцию при отправлении.

Хорошо, что я заплатила за тот жалкий кусочек, который использую, хотя я не питаю иллюзий, что тот торговец, возможно, изначально его украл. Надев защитные очки, я осторожно помещаю остывший кинжал обратно в горн, чтобы начать медленный процесс повторного нагрева. Ковка требует терпения и внимания, и я не хочу испортить свою тяжелую работу, не уследив на этом этапе. Но мой взгляд то и дело возвращается к комку скомканного пергамента в нескольких футах от меня.

В груди поднимается острое, потаенное томление. Я бы все отдала, чтобы посетить столицу. Мой взгляд скользит к нарисованному пейзажу, висящему на дальней стене мастерской. На фоне пышного пурпурно-зеленого пейзажа Калдарийский дворец сияет, как жемчужина, в центре простирающейся цитадели, его зубчатые башенки сверкают. Это изображение неизменно захватывает мой дух.

Когда Мама была жива, мы любили воображать фантастические приключения в стенах дворца. Однажды мы обе были фрейлинами, а на следующий день — свирепыми дворцовыми стражами, защищающими жизнь его обитателей до последнего вздоха. В других случаях мы придумывали мифических существ, например, магических симургов, чтобы сражаться вместе с нами против сил тьмы. Я тихонько фыркаю, она называла меня своим маленьким жар-птицей. У нее воображение всегда было лучше, чем у меня.

Даже на смертном одре она называла меня так.

— Давай, маленькая жар-птица, — прохрипела она. — Я выгляжу не так уж плохо.

Выглядела она хуже, чем плохо — изможденная и желтая, словно что-то проклятое питалось самой ее душой, неизвестная болезнь, подобной которой мы никогда не видели. За несколько месяцев она полностью угасла.

— Ты прекрасна, мама, — бодро сказала я, садясь рядом с ней и стараясь не слишком ее трясти. Возможно, это было по-детски, но мне хотелось удержать ее любой ценой. — Кем мы сегодня будем притворяться? Шпионками? Принцессами?

Но ее взгляд стал отсутствующим.

— Там есть комната в самой южной башне, и из ее окна видно на многие мили вокруг. Даже весь лабиринт из живой изгороди. — Я уставилась на нее, но она смотрела сквозь меня, куда-то, куда я не могла дотянуться. — Там жила моя подруга Нихира. Она тоже была художницей. Эта картина была подарком от нее... — Ее слова затихли, когда усталость взяла свое, и после этого она угасла слишком быстро для историй.

По сей день я не могу смотреть на картину — или на ту башню и зеленый лабиринт — не думая о ней, не желая хоть раз увидеть мир ее глазами. Мне почти двадцать пять, и я никогда даже не была в столице королевства. Нигде никогда не была.

Я смотрю сквозь крошечное окно на выжженную солнцем пустыню за деревней, простирающуюся на бесконечные мили. Это одна из беднейших областей королевства, совсем не похожая на Калдари, но в Кобане тоже есть своя красота. Прямо сейчас утреннее солнце высоко поднимается над горизонтом, пронзая пески своими яркими золотыми лучами так, что это одновременно и знакомо, и ново. Свет никогда не бывает одинаковым. Однажды он превращает пустыню в расплавленное серебро, а на следующий день она переливается оттенками огненного красного. Я улыбаюсь — пустыня и Кобан всегда будут моим домом, несмотря на мои тайные желания исчезнуть в той Калдарийской картине.

— Опять мечтаешь о том дне, когда станешь принцессой Ориндхра? — смеющийся голос Лали заставляет меня резко обернуться, краска заливает щеки, пока она захлопывает дверь кузницы, спасаясь от порыва сухого воздуха. — Почему здесь жарко, как в заднице? Хуже, чем в ямах Друма, честное слово.

Я закатываю глаза на мою старейшую подругу. Здесь душно, но нигде не может быть так жарко, как в Друме. Покинутый город состоит в основном из раскаленной лавы, спасибо очень активному вулкану.

— Я работаю над завершением этого кинжала.

— Как успехи? — спрашивает она, вплывая в мастерскую на облаке своих изумрудно-зеленых юбок.

— Я закончила навершие² — симург в честь мамы. Вон там, на верстаке. — Я наблюдаю, как она рассматривает резную рукоять, голова симурга изогнута на конце, а крылья образуют два декоративных перекрестья.

— Он прекрасен, — говорит Лале. — Ей бы понравилось.

Мое сердце сжимается.

— Спасибо. Кстати, отличный наряд.

— Зеленый определенно мой цвет. — Она кружится, чтобы я могла оценить. Изумрудный шелк, прикрепленный к двойным золотым наручам³, струится вокруг нее, дополняя ее короткие черные волосы, которые вызывающе уложены в окрашенные в зеленый цвет пряди. Различные эксцентричные образы Лали менялись с годами, но никогда не надоедали. Мне это в ней нравится.

— Тебе идет любой цвет, — говорю я через плечо. — К тому же, я бы предпочла быть шпионкой, а не принцессой.

Она поднимает бровь.

— Ты говоришь так, будто принцесса не может быть крутой. Нет ничего плохого в том, чтобы быть красивой, могущественной и способной. Ты могла бы быть принцессой-шпионкой.

Я осторожно поправляю теперь уже оранжевый клинок в печи, чтобы он нагревался равномерно. Я доверяю Лали как себе, она единственная, кто знает о моей незаконной покупке джаду, так что нет нужды скрывать, что я делаю.

— Не знаю. Все эти королевские особы в Калдари кажутся праздными, избалованными и эгоистичными. Смута у порога, их народ голодает из-за блокад Дахаки, и что они делают? Устраивают вечеринки. Я бы и за деньги не стала Калдарийской принцессой.

— Скажи, что ты действительно думаешь. — Она морщит нос с гримасой. — Почему ты так зациклена на этих Дахака? Не то чтобы эти повстанцы собирались тронуть нас здесь. Оставь политику олдерменам и правящим домам, я считаю.

— Дома разделены, и их грызня нас не спасет, — объясняю я, хмурясь на ее небрежное отношение к Дахаке, жестокому повстанческому ополчению, которое в последние годы стало сильнее и агрессивнее. Хотя я не питаю любви к короне, повстанцы с их кровопролитием не кажутся мне альтернативой, которую стоит приветствовать. И всем известно, что при полном отсутствии руководства страдать будут только наименее могущественные. То есть мы. — Некоторые говорят, что Дом Регул и Дом Антарес тайно поддерживают то, что делают Дахакийцы.

Лале машет наманикюренной рукой.

— Что тут нового? Дома никогда ни о чем не соглашаются.

Она не ошибается, но напряжение в этот раз ощущается иначе. Оно нестабильно.

Большинство местных жителей Кобана платят десятину Дому Альдебаран. Хотя он и самый большой, это беднейший дом, состоящий из фермеров, строителей, ремесленников и торговцев.

Моя мать, родом из Элони, принадлежала к Дому Фомальгаут, дому творцов, философов и художников. Фомальгаут также печально известен тем, что укрывает арканистов и еретиков, хотя большинство из них были искоренены Императорским Домом в последние десятилетия.

Папа принадлежал к Дому Регул, самому богатому из домов, состоящему из новаторов, изобретателей и мыслителей — пока он не отрекся от всех связей, сказав, что они слишком замкнуты. Это было решение, которое он принял нелегко. Большинство тех, кто не принадлежит к какому-либо дому, — изгои и преступники — или, что хуже, они Скавы, опасные кочевые разбойники, чей дом — Пустоши.

Ходят слухи, что лидер Дахака из Дома Антарес. Меня бы это ни капли не удивило — они помешаны на войне и силе.