— Чистая работа, — прошептал я, вытирая меч о шкуру убитого кобольда.

Сталь, всё ещё тёплая, оставила на шерсти длинный тёмный след.

— Но этот грохот… — я кивнул на упавший щит. — Если кто-то есть глубже, они могли услышать.

Сергей молча кивнул, принюхиваясь. Его ноздри, влажные и чёрные, затрепетали, втягивая воздух, насыщенный запахами крови, дыма, мускуса и ещё чего-то: того самого древнего, застоявшегося запаха, что я почуял ещё на подходе к пещере.

— Много, — коротко сказал он, его голос, низкий и хрипловатый, прозвучал глухо, словно из-под земли. — Внутри. Много. Запах… — он замялся, подбирая слова на человеческом языке, который всё ещё давался местами ему с трудом, — запах плохой. Не как эти. Хуже.

Я нахмурился. Если Сергей, с его звериным чутьём, говорил «хуже», это могло означать что угодно: от более крупного и сильного кобольда-вожака до чего-то совсем иного, чего мы здесь встретить не ожидали. Но отступать было поздно. Мы уже здесь, трое стражей мертвы, и, если внутри и правда есть кто-то ещё, они скоро поймут, что их дозорных уже нет среди живых.

— Гракх, Ург, — я обернулся к своим товарищам, что всё ещё стояли у входа, — Вы остаетесь здесь и будьте готовы: если мы не вернёмся через час, уходите и поднимайте тревогу на хуторе. А если вдруг прибежим с компанией, то будьте готовы их встретить во свеоружии.

Полуорк кивнул, его лицо, обычно добродушное, сейчас было серьёзным и сосредоточенным. Он понимал, что разведка — это не его стихия, и в узких туннелях пещеры его огромный топор и башенный щит будут скорее помехой, чем подспорьем. Гракх тоже, казалось, принял моё решение без возражений — его копьё, длинное и неудобное для боя в тесных коридорах, делало его менее эффективным в такой ситуации, чем мы с Сергеем.

Мы быстро вывели Донки, что послушно топал за Сергеем, в пещеру и привязали его поводья к массивному сталагмиту, что рос из пола у самого входа, в стороне от костра и тел убитых кобольдов. Ослик, почуяв запах крови, нервно прядал ушами и переступал с ноги на ногу, но Сергей что-то негромко рыкнул ему, положив руку на морду, и Донки успокоился, лишь тяжело вздохнув и опустив голову. Я оставил у сталагмита и свой серебряный посох, что прихватил с собой из леса — в тесных туннелях он будет только мешать, хотя его магия земли была бы весьма полезна.

Гракх и Ург Варг заняли позиции у входа в грот, готовые в случае чего прикрыть наш отход или, если понадобится, броситься на помощь. Полуорк опустил свой башенный щит на землю и опёрся на него, положив топор на плечо, а Гракх замер неподвижно, как статуя, лишь его длинный хвост едва заметно подрагивал, касаясь камня.

Мы с Сергеем двинулись дальше, в недра пещеры. За гротом, где горел костёр, туннель уходил вглубь скалы, постепенно сужаясь и опускаясь. Грибы Лунная Печаль росли здесь ещё гуще, покрывая стены и потолок сплошным светящимся ковром, что пульсировал в такт нашим шагам. Их свет, холодный и призрачный, окрашивал всё вокруг в неестественные сине-голубые тона, отчего туннель казался подводным царством, застывшим в вечном безмолвии. Пол под ногами был неровным, усеянным острыми обломками камня и лужами холодной воды, что капала откуда-то сверху, с невидимых в темноте сталактитов. Воздух становился всё более спёртым и тяжёлым, пропитанным тем самым запахом, что так встревожил Сергея: запахом мускуса, гнилой шерсти и чего-то ещё, более древнего и зловещего.

Туннель начал ветвиться. От основного хода отходили боковые ответвления — узкие, тёмные щели, из которых тянуло сквозняком и доносились странные, едва различимые звуки: то ли шорох, то ли скрежет, то ли далёкое эхо голосов. Я остановился, пытаясь сориентироваться. Мы уже почти дошли до того места, где нашли первые признаки орихалковой руды. Но сейчас меня интересовало другое: где находятся остальные кобольды и что именно Сергей почуял «хуже».

Волколюд присел на корточки и провёл лапой по камню, собирая какие-то невидимые мне частицы запаха. Затем поднёс лапу к носу, втянул воздух и указал на центральный проход, на бывшую просторную комнату пещерного тролля, где собственно мы и вели наши раскопки.

Примерный внешний вид тех самых кобольдов-часовых

Я прижался спиной к холодному, влажному сталагмиту, чувствуя, как шершавый камень царапает кольчугу под свитером, и осторожно выглянул из-за своего укрытия. Сергей замер справа, слившись с тенями так, что даже я, зная, где он находится, с трудом различал его силуэт среди нагромождения камней. Его серый мех, всё ещё хранящий запахи леса и свежей крови, делал его почти невидимым в полумраке пещеры, и только бронзовые глаза горели двумя тусклыми огоньками, отражая свет далёкого костра.

Картина, открывшаяся передо мной, была достойна кисти какого-нибудь безумного художника, решившего изобразить ад во всех его проявлениях.

Пещера, в которой мы оказались, была раза в три больше той, где мы устроили засаду на первых трёх кобольдов. Высокий свод терялся в темноте, где-то на высоте семь-десять метров, и оттуда, с невидимых глазу сталактитов, изредка срывались капли воды, с глухим стуком разбиваясь о каменный пол. Стены здесь были не просто покрыты грибами «Лунная Печаль»: они, казалось, устали от постоянного шума и вибраций, наполнявших пещеру, и их сияние, обычно яркое и пульсирующее, теперь было тусклым, приглушённым, словно грибы впали в какую-то апатию, решив не тратить силы на реакцию на бесконечную какофонию звуков. Их свет был ровным, почти сонным, и от этого пещера казалась погружённой в вечные синие сумерки, разбавленные лишь оранжевыми сполохами костра и парой чадящих факелов, воткнутых в трещины в стенах.

А звуков было много. Очень много.

Главный шум, тот самый, что мы услышали ещё на подходе, исходил от дальней стены пещеры, где десяток, а то и больше кобольдов, сбившись в неровную, дёрганую цепочку, долбили кирками месторождение орихалка. А вот моей кучки с крайне бедной рудой уже было не видать: она куда-то словно испарилась.

Кобольды, добывавшие руду, представляли собой жалкое зрелище. Это были не те относительно упитанные и бодрые стражи, что остались лежать у входа. Эти были тощими, измождёнными, с ввалившимися животами и выступающими рёбрами, которые проступали сквозь редкую, свалявшуюся шерсть. Их шкура, некогда, вероятно, имевшая какой-то определённый цвет, теперь была покрыта слоем каменной пыли и грязи, отчего все они казались одинаково серыми, словно призраки. Они работали без остановки, без передышки, и их движения были механическими, лишёнными всякой мысли, словно они были не живыми существами, а заводными куклами. Кирки в их лапах (разношёрстные, собранные, видимо, со всех концов осколка) взлетали и опускались с ритмичностью метронома: бронзовая кирка с погнутым остриём, железная с обмотанной тряпьём рукоятью, стальная с трещиной на лезвии, ещё одна, сделанная, кажется, из обломка какого-то меча, примотанного к палке… Каждый удар сопровождался звоном металла о камень, и эти звуки сливались в единую, непрерывную какофонию, от которой закладывало уши.

— Кхарр-р-р! — раздался вдруг грубый, гортанный крик, перекрывший даже звон кирок.

Я перевёл взгляд на источник звука и увидел его: кобольда, возвышавшегося над остальными на природном каменном постаменте, образованном массивным сталагмитом с плоской, будто срезанной верхушкой. Этот был другим. Не просто крупнее (он был выше своих сородичей на добрых две головы, а его плечи были шире и мускулистее), но и одет иначе. В то время как остальные кобольды щеголяли в жалких обносках, больше похожих на грязные тряпки, этот носил что-то вроде ритуального одеяния: кожаный фартук, грубо сшитый из кусков шкур, свисал до колен, а на шее болталось ожерелье из костей, зубов и каких-то тусклых, необработанных камней. Его шерсть, тёмно-бурая с проседью на загривке, была взъерошена.