Вода была ледяной, пахла железом и глубиной, и я с наслаждением плеснул её на разгорячённое лицо. Капли потекли за шиворот, по спине, и я вздрогнул от этого внезапного холода, но тут же почувствовал, как по телу разливается бодрость. День был в самом разгаре: разгоряченное светило заливало хутор ярким, почти белым светом. Где-то вдалеке, за полями, слышалось мычание коров и редкие крики петухов, наш словно отвечал им в перебранке, обозначая свою территорию и власть над многочисленными самками: обычные звуки мирной сельской жизни.

Но сегодня дела ещё не были окончены, у нас была ещё одна задача: выбрать и приобрести породу свиней для нашего хозяйства.

После обеда я накормил Бурю, нашу гнедую кобылу, дал ей ведро свежей воды и принялся впрягать её в повозку. Аня помогала мне, придерживая упряжь, пока я затягивал ремни на холке и подпруге, а Сергей проверял состояние колёс, подшипников и осей, наклонившись и всматриваясь в деревянные спицы. Буря, словно чувствуя предстоящую поездку, фыркнула, встряхнула гривой и нетерпеливо переступила копытами по утоптанной земле двора. Я провёл рукой по её шее, ощущая под ладонью упругие мышцы, и негромко проговорил несколько успокаивающих слов. Кобыла повернула ко мне морду, её большой тёмный глаз с длинными ресницами смотрел внимательно и доверчиво.

Мы втроём забрались в повозку: я взял вожжи, Аня устроилась рядом, закутавшись в лёгкий плащ (хотя светило слегка припекало тут даже в ноябре, но ветер на ходу мог оказаться уже достаточно прохладным), а Сергей сел на заднюю лавку, положив широкие ладони на колени. Я легонько дёрнул вожжи, цокнул языком, и Буря тронулась с места, выводя повозку за ворота нашего хутора на просёлочную дорогу.

Дорога вилась между полей и перелесков, обрамлённая невысокими кустами и редкими старыми вязами, чьи кроны отбрасывали на землю скользящие тени. Воздух был напоён ароматами выкошенных пшеничных полей, полевых трав и отдалённого речного ила. Небо над нами сияло нежным, почти белым светом большого светового кристалла, что возвышался где-то далеко над центром этого мира, и лишь по краям небосвод окрашивался в бледную лазурь. Лучи просачивались сквозь пыльцу, поднимавшуюся от полей, и золотили воздух мелкими, танцующими искрами.

Василий Фёдорович, наш купец и постоянный посредник в торговых делах, заранее предупредил своих знакомых фермеров-заводчиков о нашем визите. Все трое специализировались на породистых свиньях, и каждый держал несколько интересующих нас экземпляров. Василий дал подробные указания, как добраться до каждого из них, и даже передал короткие письма-рекомендации, запечатанные его личной печатью: капля тёмно-красного воска с оттиском торгового знака.

Первое ранчо встретило нас тишиной и настороженностью. Хозяин (сухощавый мужчина средних лет с узким, острым лицом и руками, испещрёнными старыми царапинами) вышел к нам из низкого деревянного дома, крытого соломой. Его взгляд был оценивающим, недоверчивым: он окинул глазами нашу повозку, Сергея, чья фигура внушала уважение одним только видом, и Аню, державшуюся с тихой уверенностью. Я подал ему письмо Василия, и мужчина, не торопясь, распечатал его, прочёл, кивнул и пригласил нас в загоны.

Свинарник его был аккуратным, но скудным: несколько полудеревянных загонов с толстыми досками, пахнущими навозом, старой соломой и кислым силосом. В одном из них содержалось около дюжины крупных, розовато-серых свиней с висячими ушами и короткими ногами. Хозяин назвал их «местной улучшенной породой», рассказал о скорости набора веса, о том, что они неприхотливы к корму и редко болеют. Свиньи смотрели на нас небольшими умными глазками, хрюкали и тянулись рылами к краю загона в надежде получить подачку. Сергей нагнулся, протянул руку и, получив недовольное сопение в ответ. Аня же задала несколько уточняющих вопросов о породе, о стоимости молодняка, о возможности будущих поставок, записав ответы в небольшой кожаный блокнот, который бывало носила с собой.

Хозяин оказался скупым на слова и не слишком общительным: он коротко отвечал на вопросы, не вдаваясь в детали, и не предложил даже воды. Мы поблагодарили его, пообещали подумать, и двинулись дальше.

Вторая ферма оказалась чуть больше и живописнее: добротный каменный дом с черепичной крышей, ухоженный огород с грядками, несколько хозяйственных построек. Хозяин встретил нас радушнее, но без особого энтузиазма: пожилой широкоплечий человек с аккуратной седой бородкой и натруженными руками. Он провёл нас к своим загонам, где содержались свиньи чёрной масти: массивные, с короткой щетиной и мощными шеями. Порода называлась «Чернобокие речные», и, по словам хозяина, их предки были выведены в пойменных районах южного осколка Тёмной Долины, где требовались животные, способные переносить повышенную влажность и питаться речной растительностью.

Мы осмотрели скотину, задали несколько вопросов о продуктивности, о цене племенных хряков и маток. Хозяин был любезен, но суховат: деловой человек, привыкший считать каждую медяшку. Он не пытался расхваливать товар сверх меры, но и не скрывал его достоинств. Сергей покачал головой, давая понять, что эта порода его не впечатлила, а Аня вновь сделала несколько записей в блокноте, пометив основные параметры. Мы вежливо откланялись и двинулись дальше.

Третья ферма, однако, оказалась совершенно иной.

Ещё издалека мы услышали шумный детский смех, лай собак и весёлый гомон голосов. Когда повозка свернула с основной дороги на узкий, хорошо укатанный проулок, обрамлённый молодыми яблонями, мы увидели перед собой большое, раскидистое хозяйство: два добротных деревянных дома, покрытых тёсом, множество сараев, загонов, амбаров и огородов. Во дворе сновало с десяток детей разного возраста (от совсем малышей до подростков), а рядом с крыльцом одного из домов стоял сам хозяин.

Он был настоящим громилой: невысокий, но невероятно широкий в плечах и груди, с круглым, добродушным лицом, покрытым россыпью старых веснушек, и огромным выпирающим животом, натягивающим простую холщовую рубаху. На голове его покоилась широкополая соломенная шляпа, слегка помятая и выцветшая, но всё ещё исправно защищающая от дневных лучей. Его смеющиеся карие глаза сияли неподдельным радушием, а усы, напоминающие два пышных серых пера, шевелились, когда он улыбался, а улыбался он почти непрерывно.

Увидев нас, он широко махнул рукой и заорал на весь двор:

— А вот и гости! Ну-ка, детвора, быстро к дому, встречать добрых людей!

Детишки тут же сбежались гурьбой, выстроившись вокруг отца неровным полукругом и глядя на нас с любопытством. Некоторые застенчиво прятались за старших братьев и сестёр, другие смело выглядывали вперёд. Я заметил, что все они были одеты в чистую, хоть и заштопанную во многих местах одежду, лица их сияли здоровьем, а в глазах светилась та самая детская живость, что говорит о счастливой жизни.

Хозяин подошёл к повозке, протянул мне большую, мозолистую ладонь и крепко пожал руку:

— Добро пожаловать, добро! Я — Макар Трофимович, и это моё скромное хозяйство! Василий-купец писал о вас, и я не мог не опознать вас по вашей яркой рыжей шевелюре, так что, встречаем как родных! А это, стало быть, ваши спутники? — он окинул взглядом Сергея и Аню, и в его глазах мелькнуло уважение при виде внушительной фигуры людоволка, рабскому ошейнику он будто значения не придал.

Я представился, назвав также Аню и Сергея, и Макар Трофимович поклонился, широко размахнув шляпой:

— Честь нам! Честь! Ну, слезайте же, слезайте! Нечего в повозке сидеть!

Едва мы спрыгнули на землю, как из дома вышла супруга Макара Трофимовича — полная, румяная женщина в чистом цветастом сарафане и белом переднике, с пышными русыми волосами, убранными под платок. В руках она держала деревянный поднос, на котором стояли большая солонка из глины, свежеиспечённый каравай хлеба, видимо с обеда, и кувшин с парным молоком, от которого поднимался едва заметный пар.