Камень не выдержал. Его структура, которую я лишь наспех уплотнил своей магией земли, не была рассчитана на такой удар. Пройдя сквозь мышцы и связки, ударившись о шейный позвонок, он раскололся. Но раскололся не просто на осколки. Он разорвался на части, превратившись в самый настоящий миниатюрный аналог картечного снаряда. И эта небольшая кучная дробь, состоящая из десятков острейших гранитных осколков, каждый размером с зерно, продолжила своё смертоносное путешествие уже внутри тела шамана, веером разлетаясь в стороны и вспарывая всё на своём пути. Она разорвала трахею, сонную артерию, яремную вену, превратив внутренности его шеи в кровавое месиво, а затем вышла сзади, пробив десятком маленьких рваных отверстий кожу и полностью разорвав позвоночник в шейном отделе.

Шаман даже не успел осознать, произошедшего. Лишённый возможности двигаться и говорить, он просто рухнул вниз со своего каменного возвышения, словно тряпичная кукла, быстро испустив свой. Его глаза, только что горевшие триумфом победы, вскоре потухли, словно задутые свечи. А его посох, лишившись хозяина, с глухим стуком упал рядом, и алое свечение в глазницах треснутого черепа угасло, оставив после себя лишь обычную, ничем не примечательную костяную поделку.

Огненные шарики в воздухе, что уже достигли размеров головы взрослого мужчины и были готовы сорваться в свой смертоносный полёт, быстро испарились. Они не взорвались, не разлетелись искрами, а просто перестали существовать, так как заклинание было прервано в самый последний момент. Они исчезли, оставив после себя лишь лёгкий запах серы и быстро тающее в воздухе марево горячего воздуха. Энергия, вложенная в них, рассеялась без вреда для кого-либо, растворившись в окружающем пространстве.

Трое оставшихся в живых кобольдов (два пращника и один воин с топором, которого Сергей ранее ранил в колено) застыли в ступоре. Они совершенно внезапно потеряли своего босса, своего шамана, который был не только их самым сильным бойцом, но и, очевидно, их духовным лидером, их связью с богами или демонами, которым они поклонялись. И теперь, когда эта связь оборвалась столь нежданно и жестоко, они оказались полностью дезориентированы.

Однако они не успели опомниться. Потому что к ним уже подбежал огромный полуорк, не потерявший своего духа и наконец пришедший в себя. Его глаза горели яростью, а из груди вырвался низкий, утробный рык, похожий на раскаты далёкого грома.

Он ворвался в их ряды, словно ураган, отбросив свой щит в сторону. Его тяжёлый стальной топор взлетел в воздух, пока он сам и не думал останавливаться. Первый удар (широкий, горизонтальный) снёс голову ближайшему воину, того самого, что стоял на одном колене, пытаясь справиться с, похоже, раздробленной коленной чашечкой. Голова, отделившись от тела, покатилась по каменному полу, оставляя за собой кровавый след, а тело, фонтанируя кровью из обрубка шеи, сделало ещё один шаг по инерции, прежде чем рухнуть. Ург Варг продолжал нестись размашистыми шагами, не уделяя этому особого внимания.

Второй удар (диагональный, сверху вниз) рассёк первого пращника от плеча до пояса. Кобольд даже не вскрикнул. Он просто развалился на две части, словно перезрелый плод, залив всё вокруг своей кровью и внутренностями. Его кишки с отвратительным хлюпающим звуком вывалились на пол, и в воздухе резко запахло дерьмом и содержимым желудка.

Третий удар пробил грудь последнего пращника. Остриё топора, пробив его кожаный доспех, грудину и лёгкие, вышло из спины, пригвоздив его к земле. Кобольд захрипел, из его рта хлынула кровь, смешанная с пузырями воздуха, и он затих, так и не успев предпринять хоть что-то для своей защиты.

Всего три быстрых взмаха — и всё было кончено.

Три удара — и три трупа.

Битва была окончена.

Мы двинулись вглубь пещеры, к комнате тролля. Гракх шёл впереди, его копьё было наготове, а щит прикрывал корпус. Ург Варг шагал сразу за ним, сжимая в руках свой топор. Сергей двигался чуть позади, но его глаза были остры, а короткий ржавый меч готов к применению. Я замыкал процессию, держа посох наизготовку, готовый в любой момент применить магию.

Зал тролля встретил нас запахом. Тяжёлым, густым запахом немытого тела, смешанным с запахом горелой плоти, кожи, крови, камня, пыли, плесени и ещё чего-то, чему я не мог подобрать названия.

Но сейчас моё внимание привлекли другое. Слабые, едва различимые стоны доносились из тёмного угла. Там, привалившись спинами к стене, лежали два кобольда. Тяжело раненные, они были не в состоянии сражаться. Их кожа под опалившейся шерстью стала пепельно-бледной от потери крови. Один из них (тот, что поменьше, с пробитой грудью) дышал часто и поверхностно, его дыхание было похоже на хриплое бульканье. Каждый вдох давался ему с видимым усилием, и из раны на груди при каждом выдохе вытекала струйка тёмной, почти чёрной крови. Его глаза, маленькие и запавшие, были широко раскрыты, и в них плескалась такая мука, что я, несмотря на холодящее разум кольцо, на мгновение отвёл взгляд. Второй кобольд, тот, что покрупнее, с неестественно вывернутой ногой, лежал на боку, подтянув колени к груди, и тихо поскуливал, словно раненый пёс. Его правая рука, перебитая в локте, висела под неестественным углом, и белая кость торчала наружу, поблескивая в полумраке. Он смотрел на нас, и в его глазах не было ни злобы, ни страха — только бесконечная, всепоглощающая боль.

— Закончите с ними, — тихо сказал я, и мой голос прозвучал глухо, словно я говорил из-под толщи воды. — Быстро.

Гракх кивнул, и его глаза на мгновение встретились с моими: в них не было ни жалости, ни колебаний. Он подошёл к первому кобольду, тому, что с пробитой грудью, и, не произнося ни слова, одним точным ударом стального копья закончил его страдания. Звук был влажным, хрустким, окончательным. Кобольд дёрнулся раз, другой, и затих.

Ург Варг и Сергей подошли ко второму.

— Дай я, — сказал людоволк, и в его голосе прозвучала какая-то усталая, почти отцовская интонация.

Сергей присел на корточки рядом с кобольдом. Тот посмотрел на него снизу-вверх, и в его глазах на мгновение промелькнуло что-то, похожее на понимание. А может, мне это только показалось. Людоволк одним быстрым движением вонзил клинок в основание черепа, туда, где позвоночник соединяется с головой. Кобольд дёрнулся, издал короткий, булькающий звук и обмяк. Его тело расслабилось, и выражение муки на его лице сменилось пустотой. Сергей вытер клинок о лохмотья кобольда и поднялся.

— Всё, — сказал он.

Я кивнул и отвернулся, переводя взгляд на другой угол пещеры. Там, под обрушившейся частью свода, лежала вторая рогатая «крыса». Она была придавлена обвалившимися сталактитами — массивными каменными сосульками, что сорвались с потолка. Один из них, самый крупный, придавил ей заднюю часть туловища, а несколько поменьше засыпали спину и шею. Она лежала на боку, и её грудная клетка тяжело вздымалась и опускалась. Из-под камней сочилась кровь: много крови, целая лужа, которая медленно растекалась по каменному полу, смешиваясь с пылью и грязью. Пелена безумия, что застилала её глаза, спала. Теперь в них было что-то другое. Осознание того, что она умирает. Её дыхание было хриплым, тяжёлым, и с каждым выдохом из её пасти вырывался слабый, едва слышный стон. Она смотрела на меня, и в её глазах, тёмных и влажных, я видел, как угасает её жизнь. Медленно, неотвратимо, словно свеча, у которой закончился воск.

Я подошёл ближе. Её шерсть, покрытая засохшей грязью и кровью, топорщилась клочьями. Рога, изогнутые и острые, были покрыты сетью мелких трещин (один из них был сломан уже давно). Из приоткрытой пасти виднелись длинные, острые клыки, пожелтевшие от времени и дурной пищи. Она пахла мускусом, кровью и страхом. Её глаза следили за мной, и в них также, как и у других не было злобы: только усталость и какое-то почти человеческое страдание.

Я не колебался. Разумных или полуразумных существ я убивал уже не в первый раз. Но впервые я делал это подобным образом. Это было не сражение: это была казнь, или, если угодно, милосердие. Всё зависело от того, с какой стороны посмотреть.