Помимо телеги и сумок, мы купили у той же старухи несколько плетёных корзин разных размеров, а затем, уже на соседних лотках, набрали продуктов: круглую головку сыра в восковой оболочке, копчёную колбасу, сосиски аккуратно уложенных в корзину с соломой, кулёк той самой морской соли (Аня настояла), небольшой бочонок с мёдом, мешок муки грубого помола и пучок сушёных трав для приправ. Всё это мы погрузили на телегу, тщательно закрепив верёвками, чтобы ничего не выпало по дороге.

Оставалось лишь запрячь ослика. Я подошёл к нему с уздечкой в руках, но ослик, до этого спокойно стоявший рядом с Петрухой, вдруг навострил уши и сделал шаг назад, недоверчиво косясь на меня тёмным глазом. Я сделал ещё шаг — он отступил ещё. Я протянул руку, пытаясь погладить его по шее — он фыркнул и отвернул голову.

— Ну же, хороший, — сказал я, стараясь говорить спокойно и доброжелательно. — Давай знакомиться. Я тебя не обижу.

Ослик, казалось, сомневался. Он переступил с ноги на ногу, пошевелил ушами и посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом, словно решая, достоин ли я его доверия. Я чувствовал себя немного глупо: взрослый мужик, бывший инженер, нынешний кузнец и артефактор, не может справиться с обычным ослом. Но тут вмешался Сергей.

Людоволк, до этого спокойно сидевший в сторонке и наблюдавший за нашими манипуляциями с философским спокойствием, поднялся и неспешно, вразвалочку, подошёл к ослику. Тот немедленно переключил внимание на него: уши встали торчком, ноздри раздулись, втягивая запах. Сергей не делал резких движений, не пытался схватить осла или накинуть на него упряжь. Он просто подошёл и встал рядом, спокойно глядя на животное своими янтарными глазами, в глубине которых плясали медные искорки. Ослик и людоволк смотрели друг на друга, казалось, целую вечность. Затем ослик, издав негромкое фырканье, шагнул к Сергею и ткнулся носом ему в плечо: почти так же, как недавно ткнулся в меня, но гораздо более уверенно и доверчиво.

— Ну надо же, — пробормотал я, удивлённо качая головой. — Видать, чует родственную душу.

Сергей, ничего не ответив, взял уздечку, которую я протянул ему, и аккуратно, почти нежно, накинул её на голову ослика. Тот стоял смирно, даже не дёрнувшись. Затем Сергей, всё так же методично и спокойно, помог мне закрепить упряжь, и через несколько минут ослик уже стоял, запряжённый в телегу, и смирно ждал, пока мы закончим последние приготовления.

— Похоже, у тебя появился друг, — заметила Аня, поглаживая ослика по шее.

Тот благосклонно принял ласку и даже чуть прикрыл глаза от удовольствия.

— Как мы его назовём?

— Пусть Сергей решает, — предложил я, улыбаясь. — Раз уж они так поладили.

Но Сергей, услышав своё имя, лишь фыркнул и отвернулся, всем своим видом показывая, что вопросы именования — это сугубо человеческая блажь, а он, как существо высшего порядка, в такие глупости не ввязывается. Я рассмеялся, хлопнул ослика по крупу и взял поводья в руки.

— Тогда просто Ослик, — сказал я. — По крайней мере, пока не придумаем что-нибудь получше.

Небо на западе окрасилось в густой пурпур, переходящий в тёмно-синий на востоке. На небесной тверди, одна за другой, начинали загораться голубые звёзды — те самые, что, по легендам, были душами древних героев, наблюдающих за миром с небес, а по другим частицами погибшего Солнца и Луны (Брата и Сестры), что когда-то правили на небе. Впереди нас ждала долгая часовая дорога через ночные поля, но теперь, уже с новым помощником.

С новым «совиным» перстнем орихалка, чей бледно-алый ободок теперь постоянно холодил указательный палец левой руки, мой разум будто бы пробудился после долгой и тягостной дрёмы. Это было сродни тому ощущению, когда с утра, ещё не разлепив толком глаз, ты делаешь первый глоток обжигающе-горячего, терпкого кофе — и мир внезапно обретает чёткость, краски становятся ярче, а мысли перестают лениво ворочаться в голове, выстраиваясь в стройные, логические цепочки. Только здесь эффект был постоянным. Стоило мне надеть перстень, как пелена, о существовании которой я раньше даже не подозревал, начала медленно, но верно истончаться, открывая взору детали, прежде ускользавшие от моего внимания.

Я начал лучше видеть. Нет, не в смысле остроты зрения (с этим у меня и так всё было в порядке), а в смысле восприятия. Я стал замечать мельчайшие трещинки в металле заготовок, которые раньше пропускал; стал улавливать едва заметные колебания магических потоков в рунах, которые прежде казались мне стабильными; стал видеть, как свет играет на гранях кристаллов, и понимать, почему он преломляется именно так, а не иначе. Это было похоже на то, как если бы я всю жизнь смотрел на мир через мутноватое, запотевшее стекло, и вдруг кто-то взял и протёр его до хрустальной прозрачности.

Я начал лучше понимать. Сложные концепции, которые раньше требовали от меня часового сидения над книгами и повторного перечитывания одних и тех же абзацев, теперь укладывались в голове с поразительной лёгкостью. Я перечитывал трактат по металлургии, и каждая фраза, каждое описание химической реакции или физического процесса, мгновенно находили отклик в моём сознании, связываясь с уже известными мне фактами и выстраиваясь в единую, непротиворечивую картину. Я словно обрёл способность видеть связи там, где раньше видел лишь разрозненные куски информации. Магия и технология, наука и ремесло — всё это больше не казалось мне отдельными, не связанными друг с другом областями знания, а представлялось единым полем, разными гранями одного и того же кристалла.

И, наконец, я начал лучше осознавать вещи. Это касалось не только интеллектуальных изысканий, но и, что было куда более неожиданным и ценным, моей собственной памяти. Воспоминания о прежней жизни, о Земле, которые раньше были похожи на старые, выцветшие фотографии (размытые, лишённые деталей), теперь начали проступать с пугающей, почти фотографической чёткостью. Я мог закрыть глаза и в смутных, но подробностях увидеть чертёж доменной печи, который когда-то, лет пятнадцать-двадцать назад, тщательно изучал/просматривал в каком-то техническом журнале, готовясь к какому-то проекту. Мог вспомнить химический состав карбида кремния и технологию его производства, о которой читал в университетском учебнике по материаловедению. Мог восстановить в памяти примерную схему воздуховодов и принцип работы центробежного вентилятора, которые изучал ещё будучи студентом.

Эти воспоминания, эти драгоценные крупицы знаний из моего прошлого мира, которые без перстня так и остались бы погребёнными где-то в глубинах подсознания, теперь всплывали на поверхность мутными пузырями, едва я направлял на них луч своего внимания. Это было похоже на то, как если бы я внезапно обрёл доступ к огромной, ранее запертой библиотеке, и теперь мог в любой момент войти в неё и взять с полки нужный том, пусть и зацветшими картинками, и частично смазанным текстом. И, надо сказать, я не преминул этим воспользоваться.

Взять ту же доменную печь. Да, кое-какие сведения о выплавке металла и устройстве плавильных горнов я мог почерпнуть из местных книг и сборников по кузнечному делу, которые мне удалось найти в Библиотеке Висячих Садов и в частных коллекциях Элиаса Зольника. Но все эти источники описывали технологии, соответствующие общему уровню развития этого мира: то есть, по сути, среднего-позднего средневековья. Ни о каких доменных печах в современном понимании этого слова, с их циклопическими размерами, непрерывным циклом работы и производительностью в тонны чугуна в сутки, здесь и слыхом не слыхивали. Сама концепция вертикальной шахтной печи с системой воздуходувных мехов и загрузкой шихты сверху была известна, но её реализация находилась на самом примитивном, зачаточном уровне.

Большую же часть информации, которую я использовал при проектировании и строительстве своей домны, я извлёк именно из восстановленных воспоминаний о Земле. Я вспомнил о футеровке — внутреннем огнеупорном слое, который защищает корпус печи от адского жара и химического воздействия расплавленного металла и шлака. И тут же, словно по волшебству, в моей голове всплыло название идеального для этой цели материала: карбид кремния. Карборунд — вещество с температурой плавления под три тысячи градусов Цельсия, обладающее к тому же поразительной химической инертностью и механической прочностью. Сделать футеровку из карбида кремния означало не просто построить печь, которая выдержит плавку орихалка; это означало построить печь, которая выдержит плавку практически чего угодно, что мне только может взбрести в голову в будущем. Кто знает, какие ещё металлы и сплавы с какими температурами плавления мне придётся обрабатывать, когда я доберусь до более глубоких слоёв магической металлургии?