Я закрыл глаза. В пещере сразу стало как-то тише: не физически, нет, какофония никуда не делась, но я перестал её слышать, сосредоточившись на внутренних ощущениях. Я потянулся к мане внутри себя и к огромному резервуару внутри моей кольчуги. Часть маны я направил в перстни на пальцах: те, что с опалом и сапфиром. Опал, камень жара, отозвался немедленно, и я почувствовал, как по моим пальцам пробежала горячая, почти обжигающая волна. Сапфир, камень ветра, ответил иначе — лёгким, едва уловимым дуновением, которое коснулось моей щеки, словно невидимый веер.

Я представил себе огонь. Не тот маленький, послушный огонёк, который я учился зажигать на кончиках пальцев. Нет. Я представил бурю. Смерч. Воронку раскалённого воздуха, которая врывается в замкнутое пространство пещеры и сметает всё на своём пути. Я представил, как ветер подхватывает пламя, раздувает его, закручивает в спираль, и эта спираль, ревущая и ослепительная, несётся вперёд, поглощая всё: кобольдов, «крыс-гигантов», шамана, превращая их в горящие, воющие факелы. Но пока, эту мощь и намерение требовалось удержать и сконцентрировать в самом мече.

Я почувствовал, как Клинок Агнбера в моей руке начал нагреваться. Руны на лезвии засветились: сначала тускло, едва заметно, потом ярче, интенсивнее. Их свет был тёплым, оранжево-золотым, и он пульсировал в такт моему сердцебиению, словно меч стал продолжением моего тела, моей воли, моей магии. Совиный перстень сильно в этом мне помогал.

Я открыл глаза и вышел из-за сталагмита.

В тот же миг один из стражей повернул голову в мою сторону. Его багровые глаза расширились, пасть приоткрылась, обнажая жёлтые, сточенные зубы, и он издал короткий, лающий крик: сигнал тревоги.

— Р-р-ракх!

Но было уже поздно. Слишком поздно. Потому что мой клинок уже раскалился от красного до ярко-жёлтого, почти белого света, и воздух вокруг него дрожал и плавился, как над раскалённой кузнечной печью. Я вскинул меч над головой, чувствуя, как жар опаляет моё лицо, как ветер, повинуясь моей воле, закручивается вокруг лезвия, и взмахнул.

Это было похоже на извержение вулкана. На гнев самого Агнбера, обрушившийся на головы нечестивцев.

С кончика моего клинка сорвалась огненная волна, что быстро расширялась и закручивалась в настоящий вихрь: нет, не вихрь, а настоящий огненный смерч, ревущий и ослепительный. Он был высотой в два, а то и в три моих роста, и он вращался с бешеной скоростью, затягивая в себя воздух, пыль, солому, тряпки, факелы и мелкие камешки — и воспламеняя всё это в одно мгновение. Стены пещеры озарились ярким, колеблющимся светом, и тени, обычно длинные и причудливые, заметались в панике, словно живые существа, пытающиеся убежать от надвигающегося ада.

Смерч ударил в центр пещеры, а затем в самую гущу кобольдов, и на мгновение всё вокруг превратилось в хаос из рёва пламени, криков ужаса и боли, грохота падающих камней и лязга разлетающегося металла. Я увидел, как стража, заметившего меня, подбросило в воздух и швырнуло на стену; как одна из тележек с рудой перевернулась, рассыпая свой груз; как загорелась солома, на которой лежали крысы, и как сами крысы, издавая пронзительный, нечеловеческий визг, заметались в своих цепях, пытаясь вырваться. Я увидел шамана: его фигура мелькнула где-то на краю огненного вихря, и он вскинул свой посох, и красный свет из глазниц черепа вспыхнул с новой силой, пытаясь противопоставить моему пламени какую-то свою, тёмную магию.

Но я не стал ждать, чем закончится это противостояние.

Я развернулся и побежал. Получив обратный удар жара, давления и ветра прямо в спину, я был готов и перстни ловкости и силы помог мне удержаться на своих двоих да не вляпаться в ближайших сталагмит, а огненный меч не получить ожогов.

Я бежал: не оглядываясь и не проверяя, кто повержен, кто уцелел, кто уже разъярённый гонится за мной. Времени на это не было. Времени вообще больше не было: были только ноги, бьющие по каменному полу туннеля, и сердце, колотящееся где-то в горле.

Клинок Агнбера, всё ещё источающий остаточный жар (руны на лезвии медленно угасали, переходя от ярко-жёлтого к тускло-оранжевому, а затем и к багровому), скользнул в ножны с тихим, почти мелодичным шипением: звук, похожий на вздох облегчения, который издаёт раскалённый металл, коснувшись холодного воздуха. Я не смотрел на меч, я смотрел только вперёд, туда, где туннель изгибался плавной дугой, уводя меня прочь от ада, который я только что развязал.

Ноги ступали по неровному, предательски скользкому каменному полу пещеры, покрытому всё теми же грибами «Лунная Печаль»: их бледно-голубое свечение, теперь казалось мне не загадочным и красивым, а зловещим, словно огни на посадочной полосе для демонов. Влажные известняковые наплывы, отполированные тысячелетиями водяной эрозии, норовили увести мою стопу в сторону, заставить поскользнуться, упасть, потерять драгоценные мгновения. Но золотое кольцо ловкости на моём пальце исправно делало свою работу. Я чувствовал его тепло, его магическую энергию, растекающуюся по моим жилам и обостряющую каждое моё движение, каждый шаг, каждый поворот корпуса. Такое же кольцо на восприятие помогало видеть любые подвохи под ногами. Там, где обычный человек споткнулся бы о трещину в полу, я перепрыгивал её, даже не заметив. Там, где нужно было резко пригнуться под низким сталактитом, я делал это инстинктивно, за долю секунды до того, как каменный вырост мог содрать скальп с моей головы.

Но этого оказалось мало. Чертовски, убийственно мало.

Потому что вскоре я услышал звук. Он доносился сзади, из глубины пещеры, которую я только что покинул, и он приближался. Слишком быстро приближался.

Это был разъярённый рёв.

Не человеческий крик, не звериный рык, а нечто среднее, какая-то чудовищная помесь боли, ярости и безумия. Он был низким, вибрирующим, и он отражался от стен туннеля, многократно усиливаясь, создавая жуткую какофонию, от которой закладывало уши. К нему примешивался стук когтистых лап по камню (частый, стремительный, словно барабанная дробь) и лязг стальных цепей, бьющихся о пол и о стены. Эти звуки складывались в единую, леденящую душу симфонию преследования.

«Крысы». Те самые безумные рогатые «крысы»-переростки, мутировавшие до состояния невменяемых берсеркеров. Похоже, мой огненный смерч не убил их. Может быть, он даже не ранил их серьёзно — лишь разозлил, сорвал с цепей, дал им свободу и цель, по крайней мере одной из них. Или выживший колдун бросил их в погоню. И теперь они мчались за мной, сокращая дистанцию с каждой секундой, несмотря на все мои ухищрения и магические ускорители. А за ними, вероятно, следовали и уцелевшие кобольды: те, кого не задело пламя, те, кто успел отскочить в сторону или прикрыться щитами. И, конечно же, шаман. Я не верил ни на секунду, что их вожак серьёзно пострадал. Слишком уж ярко горели его багровые глаза, слишком уж уверенно он вскинул свой посох, пытаясь противопоставить моему огню какую-то тёмную магию. Нет, на это нельзя было делать ставки. Наоборот — нужно было ожидать худшего расклада.

И худший расклад не заставил себя ждать.

Звук ударов стали о сталагмиты приближался. Моё золотое колечко ловкости и силы работали на пределе, выжимая из моего тела все возможные резервы, но этого было недостаточно. Я не был профессиональным бегуном. Я был кузнецом, магом, путешественником, но не спринтером. И расстояние между мной и преследователями неумолимо сокращалось.

Однако на поворотах я слегка компенсировал это.

Туннель, по которому я бежал, не был прямым. Он извивался, словно змея, петлял, раздваивался и снова сходился, и на каждом таком изгибе я получал крошечное преимущество. «Крысы», с их массивными тушами и длинными хвостами, были не слишком манёвренны: им требовалось больше времени, чтобы вписаться в поворот, погасить инерцию, оттолкнуться от стены и снова набрать скорость. Я же, благодаря кольцу, мог проходить эти повороты почти не сбавляя темпа, лишь слегка наклоняясь в сторону и касаясь рукой стены для баланса.