Вместе с орихалком, потеряв покровительство своего сюзерена, плавилась и пустая порода, которая его окружала. Она превращалась в мутный, серовато-бурый шлак, который плавал на поверхности расплавленного металла, словно грязная пена на поверхности благородного вина. Этот шлак был лёгким, пористым и совершенно бесполезным: по сути, это были окислы и силикаты, которые природа сплавила с орихалком, и теперь моя задача была отделить зёрна от плевел.

Я уменьшил поток маны, позволяя металлу немного остыть, но не настолько, чтобы он затвердел. Шлак, будучи более лёгким скапливался на поверхности, а «Кровь Богов» в это время стекала на самое дно. Я аккуратно, используя оба своих артефакта, подцепил эту корку и снял её, словно пенку с молока своей магией. Под ней остался чистый, сияющий расплав.

Затем я осторожно, стараясь не расплескать ни капли, перелил его в заранее подготовленную мной изложницу. Я выбрал для этого самую маленькую форму, которую у меня была: она представляла собой прямоугольное углубление в куске плотного, огнеупорного кирпича (одного из тех, что я недавно заготовил), тщательно отшлифованное и покрытое тонким слоем специальной глиняной обмазки, смешанной с костяной золой, чтобы металл не прикипел к стенкам. Изложница была размером чуть меньше моего большого пальца.

Металл выливался медленно, неохотно, словно не желая покидать тигель. Он был густым, как сироп, и каждая капля, падая в форму, шипела и искрила. Я видел, как он заполняет углубление, как его поверхность, соприкасаясь с относительно холодным кирпичом, начинает быстро темнеть, теряя своё внутреннее свечение. От него поднимался лёгкий, почти прозрачный дымок, и в воздухе разлился уже знакомый мне запах горелого сахара, но теперь к нему примешивался ещё какой-то новый, незнакомый аромат — запах металла, запах силы.

Когда последняя капля упала в форму, я обессиленно опустил жезл и молот. Мои руки дрожали от напряжения, спина ныла, а голова гудела так, словно по ней только что от души приложились дубиной. Кольчуга, которая до этого излучала тепло и силу, теперь казалась холодной и безжизненной: её заряд был практически полностью исчерпан. Я чувствовал себя выжатым, как лимон, и опустошённым, как старый кошель в конце загульной ночи.

Я тут же употребил зелье восстановлена духа (одно из новой партии), стянул с головы диадему и положил её на верстак. Она всё ещё была тёплой. Я взял тряпку, смочил её в ведре с водой и протёр лицо, смывая пот и копоть. Сделав несколько глубоких вдохов, я подошёл к изложнице.

Металл уже застыл. Я аккуратно, стараясь не обжечься (хотя наручи на сопротивление жару всё ещё были на мне), перевернул кирпич и вытряхнул содержимое на ладонь, предварительно подстелив кусок кожи.

Это было оно. Мой первый самородок орихалка. Крошечный слиточек неправильной, слегка вытянутой формы, весом около двадцати граммов на мой прикид. На вид он был совсем не похож на тот сияющий расплав, который я видел минуту назад. В остывшем состоянии орихалк имел цвет тёмной, почти чёрной бронзы, но с ярко выраженным красноватым отливом, который проявлялся, когда на него падал свет. Как я понял, это значило, что в нем до сих пор осталось много примесей и по хорошему его надо ещё разок переплавить. Но это уже, пожалуй, не сегодня. Он был тяжёлым, очень тяжёлым для своего размера, и холодным, но этот холод был каким-то… другим. Не просто отсутствием тепла, а активным, живым холодом, который, казалось, проникал сквозь кожу и касался чего-то глубоко внутри.

Я положил его на весы. Двадцать граммов. Из двух килограммов отборной руды. Двадцать жалких граммов, а если сделать чистый образец, то будут все десять. Я вздохнул и покачал головой, чувствуя, как внутри меня борются два чувства: глубокое разочарование и не менее глубокое удовлетворение.

Разочарование было понятным. Я потратил почти весь кольчуги, что, по моим домыслам, где-то равна по запасу маны архимагам, истощил себя морально и физически, рисковал целостностью своего разума, а в результате получил крохотный кусочек металла, которого не хватит даже на то, чтобы сделать напальчник для мизинца, не говоря уже о каком-то полноценном оружии или инструменте (ну, на перстень или пару колец должно хватить).

Но с другой стороны, удовлетворение тоже было вполне оправданным. Я сделал это. Я, простой мальчик из Зорени смог расплавить настоящий орихалк. Я доказал самому себе, что это возможно. Что мой метод, пусть и грубый, пусть и неэффективный, но работает. И это наполняло меня гордостью.

Я взял слиточек двумя пальцами и поднёс его к свету масляной лампы. Красноватый отлив заиграл на его поверхности, и мне показалось, что внутри металла всё ещё танцуют крошечные, едва заметные искорки. Он был прекрасен. Он ещё не был совершенен, но он был моим: первым из многих, как я надеялся.

— Значит, это и есть орихалк, — прошептал я, обращаясь скорее к самому себе, чем к кому-либо ещё. — Легендарный металл богов и героев. И он у меня в руках.

Я ещё раз взвесил его на ладони, чувствуя его неестественную тяжесть. Всего двадцать граммов из двух килограммов руды. Это означало, что содержание чистого металла в породе было около половины процента. Что же, это разочаровывало, но не сильно. Это всего лишь значило, что даже те отборные камни, которые я так тщательно выбирал вчера, всё равно были лишь бедными рудами.

Я начал прикидывать в уме. Если я прав, и моя теория о классификации руды верна, то богатые руды, те самые, что с густыми, яркими прожилками и насыщенным свечением, давали бы, наверное, около ста граммов чистого металла с двух килограммов. Средние, с более тонкими и бледными прожилками, давали бы, скажем, граммов пятьдесят. А та общая куча, куда я скидывал все камни с хотя бы малейшими признаками орихалка, но которые казались мне совсем уж бедными, давала бы, наверное, граммов пять от силы, а то и меньше. Это означало, что для того, чтобы накопить хотя бы на один нормальный слиток весом в килограмм, мне нужно переработать двести килограммов «отборной» руды с моей пещеры. И это только для одного килограмма, и только при условии, что я буду использовать самую богатую из имеющихся у меня каменюк. Если же брать в переработку всё подряд, то объём возрастал в полтора-два раза.

Перспектива, прямо скажем, пугала.

Но потом я вспомнил кое-что, что заставило меня широко улыбнуться. Орихалк, или один из видом мифрила, ценился на стократный вес чистейшего золота, а то и больше. Сто к одному!

Я снова посмотрел на свой крошечный слиточек. Десять граммов орихалка. Умножаем на сто. Получаем килограмм золота.

«Килограмм золота, творец меня раздери! За этот малюсенький кусочек металла, который даже не покрывает и пол моей ладони, можно купить целый килограмм чистого золота как минимум! А килограмм золота — это примерно сто золотых монет стандарта Королевства Серебряных Шпилей, если я правильно помнил весовые стандарты. Сто двадцать пять золотых! А если учитывать пробу, то и все двести золотых! За одну, пусть и выматывающую, плавку! Это было… это было просто фантастически».

Это было больше, чем я зарабатываю за три-пять месяцев упорной работы в кузне, продавая свои бронзовые временные артефакты, даже учитывая и обычные заказы до кучи, и, наоборот, не учитывая все расходы на жизнь, ингредиенты и ресурсы…

Главное решить вопрос с выплавкой, я же не могу каждый раз тратить весь заряд кольчуги, чтобы получить крохотный слиточек в десять грамм? Мои зачарованные печи спокойно разогревались где-то до тысяча и шести сотен градусов, тысяча семисот, если поднапрячься. И этого было мало. А значит, похоже мне надо ваять новую печь…

Грубый грязный слиток орихалка в двадцать грамм.

Тимоха, как всегда, справился со своей работой на совесть. Свинарник, который его бригада заканчивала возводить по правую сторону от конюшни, вышел добротным: восемь просторных загонов, каждый со своей кормушкой, вырезанной из цельного дубового ствола (я специально попросил не экономить на древесине), и с системой стока. Стены из толстых, хорошо подогнанных друг к другу брёвен, конопаченных паклей и мхом, крыша из свежей, ещё пахнущей смолой дранки, и массивная дверь, способная выдержать напор даже самого ретивого хряка. Когда я подошёл к ним, они как раз заканчивали навешивать петли на последний загон, и один из работников, молодой парень с выгоревшими волосами и руками, сплошь покрытыми мелкими шрамами от плотницкого инструмента, проверял, насколько легко она открывается и закрывается.