Я стоял перед печью, вглядываясь в тигель. Прошло десять минут, двадцать, полчаса. Камень внутри тигля лежал неподвижно, и его алые прожилки, казалось, стали ещё ярче, словно он впитывал в себя жар, но не плавился. Я чувствовал, как внутри меня нарастает разочарование, смешанное с упрямством.

— Ещё! — крикнул я, перекрывая гул пламени. — Больше угля!

Гракх, который уже скинул свою кожаную безрукавку и остался в одной набедренной повязке, его мускулистое тело блестело изумрудно-медным, и он бросился к куче угля, и начал подбрасывать его в печь. Его движения были резкими, порывистыми, но точными: он хватал уголь лопатой, и кидал прямо в печь не боясь обжечься (его тело, покрытое чешуёй, была гораздо прочнее человеческой кожи и устойчивее к жару). Ург Варг, чьё лицо раскраснелось от натуги, продолжал качать меха, и его мышцы на руках вздувались буграми. Скарлетт, стоявшая в стороне, внимательно наблюдала за процессом, и в её глазах сейчас горел живой интерес.

Прошёл ещё час. Тигель раскалился докрасна, его стенки начали светиться алым, а затем и жёлтым светом, и я видел, как по ним пробегают крошечные трещинки. Ещё немного, и он просто треснет, не выдержав напряжения. Но орихалк внутри него оставался твёрдым. Он даже не начал размягчаться. Его прожилки сияли, как раскалённые добела угли, но сам камень, сама его суть, отказывалась поддаваться.

Может быть, магистр Лорвин Аурелиан был прав, и для этого действительно нужна печь из вулканического базальта или магия огня на уровне магистра? Но у меня не было ни того, ни другого. У меня были только мои руки, моя воля и мои артефакты. И я не собирался сдаваться.

— Отойдите все от печи! — скомандовал я, и мой голос прозвучал жёстко, не терпя возражений. — Дальше я сам.

Мои спутники переглянулись. Ург Варг открыл было рот, чтобы возразить, но, встретив мой взгляд, осёкся и молча отошёл в сторону. Гракх недовольно рыкнул, но тоже подчинился. Атль Яш-Ха беззвучно отступил ещё на шаг назад, оказавшись уже за дверью. Скарлетт просто продолжала молча наблюдать.

Я подошёл к верстаку, на котором лежали мои вещи. Бронзовая кольчуга, тяжёлая и надёжная, была аккуратно сложена. Я поднял её надел. Каждое звено, каждое кольцо этой кольчуги было сделано мной, и я знал её, как самого себя. Она была заряжена маной до предела, и я чувствовал, как сила, заключённая в ней, пульсирует, словно второе сердце, в такт моему собственному пульсу. Она давала мне почти шесть тысяч единиц маны. И сейчас я собирался использовать каждую каплю этой силы.

Кольчуга легла на плечи привычной тяжестью. Я поправил её, чтобы она сидела удобно, и застегнул ремни. Затем я взял со стола широкий кожаный пояс, на котором в ножнах висел мой меч — «Клинок Агнбера Mk. II». Я застегнул пояс на талии и положил ладонь на рукоять меча. Сталь клинка, холодная и гладкая, казалось, отозвалась на моё прикосновение лёгкой вибрацией. Этот меч был не просто оружием: это был артефакт, проводник моей воли, и я знал, что он усилит мою магию. Наручи на сопротивление жару я также давно одел.

Затем я взял в руки «Кузнечный Жезл Мк. III». Его тяжесть была привычной и успокаивающей. Я сжал его в правой руке, чувствуя, как сила, заключённая в нём, отзывается на моё прикосновение. И, наконец, я взял в левую руку «Молот Ваятеля» и поставил его перед собой.

Вооружённый и экипированный, я повернулся к печи. Пламя в ней ревело, и тигель раскалился добела. Я чувствовал, как жар исходит от него волнами, искажая воздух, заставляя его дрожать. Я глубоко вздохнул, собираясь с силами, и закрыл глаза.

Вся моя магия, всё, что у меня было, хлынуло в мои артефакты. Я чувствовал, как сила, заключённая в кольчуге, в перстнях, в самом клинке Агнбера, в посохе в молоте, перетекает из друг друга и после соединяется моей волей в единый кулак. И я направил всю эту мощь на содержимое держащегося из последних сил глиняного тигля. С другой стороны, я пробовал слегка, нежно охладить сам тигель, а точнее не дать ему еще больше разогреться.

Это была гонка на выживание: я пытался расплавить камень быстрее, чем тигель развалится на куски, и быстрее, чем моя мана иссякнет до нуля.

И в какой-то момент, когда я уже начал чувствовать, как силы покидают меня, а резерв маны в кольчуге стремительно приближается к половине, камень дрогнул.

Это было почти незаметно: лёгкое колебание поверхности, словно по ней пробежала рябь. Но я заметил. Я почувствовал это не столько глазами, сколько всем своим существом, каждым нервом, каждым магическим чувствилищем, которые у меня были. Орихалк сопротивлялся. Он не хотел плавиться. Металл цеплялся за свою форму с упорством, которое я не встречал ни в одном другом материале. Но я давил, я давил на него всей своей волей, всей своей магией, всей своей яростью и упрямством, которые накопились во мне за это долгое время. Я представил себе, как моя сила вгрызается в его кристаллическую решётку, разрывает связи между атомами, заставляет их двигаться быстрее, быстрее, ещё быстрее, пока они не начнут течь, как река.

И он сдался.

В тот момент, когда первый кусок орихалка наконец поддался, я услышал звук. Это был не физический звук: он прозвучал не в ушах, а где-то глубоко в сознании, на границе между слухом и чистой интуицией. Пораженческий вскрик могучего зверя. Глухой, утробный рёв, полный боли, ярости и унижения, который, казалось, эхом прокатился по всей кузне, заставив задрожать пламя в печи и мелкую пыль на верстаке. Это был звук погибели, звук капитуляции, и он был настолько реальным, настолько осязаемым, что я на мгновение замер, ожидая увидеть перед собой разъярённого дракона или демона. Но вокруг был только жар, только пламя и только камень, который наконец-то начал терять свою форму. Мои же товарищи вокруг будто ничего и не слышали, словно я тут один сошел с ума.

Одновременно с этим криком я почувствовал давление в области висков: тупое, пульсирующее, словно кто-то сжал мою голову в тисках и медленно, методично закручивал винты. Это было неприятно, даже болезненно, и на мгновение перед глазами у меня всё поплыло, а в ушах зазвенело. Диадема с раухтопазом на моей голове слегка нагрелась, и я почувствовал, как она впитывает в себя какую-то тёмную, враждебную энергию, которая, по-видимому, исходила от орихалка в момент его «смерти». Защита души работала. Без неё, подумал я с запоздалым страхом, этот ментальный удар мог бы быть гораздо, гораздо сильнее. Возможно, он даже мог бы повредить мой разум или нанести серьёзную травму моей магической сущности, самой душе. Я мысленно поблагодарил себя за предусмотрительность и сделал заметку на будущее: при работе с орихалком защита души не роскошь, а суровая необходимость.

Но мне было всё равно. Боль, давление, крик — всё это отошло на второй план, потому что главное свершилось. Первый камешек поддался. Я видел, как его очертания начали расплываться, как острые грани округлились, как твёрдая поверхность стала глянцевой, а затем и вовсе потеряла форму, превращаясь в вязкую, густую жидкость. Это было похоже на то, как тает лёд под лучами весеннего солнца, только величественнее.

И эта жидкость была прекрасна. Орихалк в расплавленном состоянии напоминал расплавленную медь — тот же характерный красновато-оранжевый оттенок, та же густая, маслянистая консистенция. Но если медь в расплаве имеет цвет спелого апельсина или осеннего заката, то орихалк был другим. Его цвет был более глубоким, более насыщенным, с явным уклоном в алый, почти кровавый спектр. Он светился изнутри, словно в нём всё ещё горел тот самый внутренний огонь, который я видел в его прожилках, и это свечение было не просто отражением жара печи: оно было его собственным, живым, пульсирующим. Казалось, что смотришь не на расплавленный металл, а на сгусток чистой, жидкой энергии, на кровь самой земли, которая наконец-то вырвалась на свободу. По его поверхности пробегали крошечные искорки (золотые, алые, иногда даже голубоватые) и они танцевали, сливались друг с другом и снова разделялись, создавая завораживающий, гипнотический узор.