Сгружали руду в полном молчании. Ни у кого не было сил даже на то, чтобы переброситься парой слов. Я открыл тяжёлую дубовую дверь, спустился по ступенькам первым, зажёг масляную лампу, и один за другим мы ссыпали содержимое мешков в общую кучу в углу. Камни громыхали, ударяясь друг о друга, и в неровном свете лампы их поверхность поблёскивала теми самыми характерными прожилками орихалка, похожими на замёрзшую молнию. Куча получилась внушительная: на глаз, килограммов двести, не меньше.

— Ну что, мужики, — сказал я, когда последний мешок опустел, — работа на сегодня окончена. Умываться, ужинать и спать.

Аня вышла нас встречать и, увидев наше состояние, только покачала головой и сказала быстрее идти в баньку, которую она для нас разогрела.

Умывались мы в баньке, что немного подтопила для нас Аня, когда вернулась, и прохладная вода показалась мне едва ли не самым приятным ощущением за весь день. Я скинул пропотевшую рубаху, опрокинул на себя ведро, фыркая и отплёвываясь, и почувствовал, как вместе с грязью и потом смывается часть усталости. Сергей последовал моему примеру, но, в отличие от меня, он не стал выливать воду на себя, а тщательно, по-звериному, умывал морду, зачерпывая воду ладонями и фыркая в неё носом. Гракх сделал себе воду погорячее, что аж пар валил — вместо этого он долго тёр чешую влажной мочалкой (из пучков жесткой травы). Ург Варг же просто вылил на себя два ведра подряд и встряхнулся, как огромный пёс, разбрызгивая воду во все стороны.

Ужин был простым, но сытным: тушёное мясо с овощами, хлеб, сыр и травяной отвар, который Аня постоянно готовила по какому-то разному рецепту, периодиечски меняя ингредиенты. Она сказала, что это поможет восстановить силы после тяжёлого дня. Мы ели молча, почти не разговаривая, и каждый думал о своём. Я, признаться, думал о том, что скоро мне предстоит начать плавку орихалковой руды — дело тонкое, требующее точного соблюдения температурного режима, ментальной защиты и правильного флюса. Без этих знаний металл можно было просто испортить, превратив драгоценную руду в бесполезный шлак.

«Выдержит ли новая печь?»

После ужина мы разошлись по своим углам. Сергей устроился внизу у выхода, Гракх — в углу общей комнаты, у ещё горячей печи, где он предпочитал спать, свернувшись клубком, как гигантская ящерица. Ург Варг занял своё место в подвале старой кузни, на расстеленном толстом соломенном одеяле. Аня ушла в свою комнату наверху, которую периодически делила с Аэроном. Кошкодевочка же уже ждала меня наверху, лежа на своей овечьей шкурке. Третью комнату на втором этаже занимала Скарлетт. Атль Як-Ша спал в предбаннике.

Я поднялся в свою каморку, скинул сапоги, стянул с себя огненный меч, всю лишнюю одежду и рухнул на кровать. Мышцы гудели от усталости, но это была приятная усталость — усталость после хорошо сделанной работы. Засыпая, я успел подумать о том, что хорошо бы завтра всё-таки подумать о покупке тележки с козликом, будет сожитель и друг для нашей Бури, но эта мысль быстро растворилась в темноте, и я провалился в глубокий, лишённый сновидений сон.

День выдался на удивление тёплым для конца осени: лёгкий ветерок, гулявший между деревьями, скорее ласкал, чем холодил. Я стоял во дворе, задрав голову к небу и наблюдая, как плотники ловко орудуют молотками на стропилах новой мастерской. Дело спорилось: каркас крыши уже обрёл законченные очертания, и теперь Тимоха со своими ребятами настилали обрешётку, готовя основание для кровельного материала. Стук молотков разносился по всему хутору размеренным, почти музыкальным ритмом (тук-тук-тук, пауза, тук-тук-тук), и я на мгновение поймал себя на мысли, что этот звук действует на меня успокаивающе. Наверное, так и должно быть с кузнецом: стук металла о металл или дерево становится чем-то вроде колыбельной для души.

Впрочем, стоять без дела и просто смотреть, как работают другие, было не в моём характере. Мысль, которая уже несколько дней вертелась у меня в голове, сегодня окончательно созрела и требовала воплощения. Ослик. Нам нужен был ослик. После того памятного похода за орихалковой рудой, когда мы вчетвером тащили на своих спинах по тридцать-шестьдесят килограммов и едва доползли до дома к ночи, я твёрдо решил, что подобное издевательство над собственным организмом больше не повторится. Тележка и тягловая скотина — вот что было необходимо нашему растущему хозяйству как воздух. Буря, наша кобыла, прекрасно справлялась с повозкой на относительно ровных дорогах, но для лесных троп, каменистых осыпей и узких пещерных лазов требовалось что-то более компактное, неприхотливое и выносливое. Что-то, что не запнется об корягу, пролезет по узким лесным тропам и не потребует отборного овса три раза в день.

— Аня! Сергей! — крикнул я, отворачиваясь от стройки. — Собирайтесь, едем за покупками!

Аня выглянула из дома, вытирая руки о передник. Её светло-русые волосы, как обычно, были собраны в тугой пучок на затылке, но несколько непослушных прядей уже выбились и обрамляли лицо мягкими завитками. На левой щеке у неё красовалось небольшое мучное пятно: видимо, как раз учила и помогала Скарлетт с выпечкой. Услышав про покупки, она оживилась: Аня вообще любила выбираться с хутора, особенно когда поездка сулила что-то новое и полезное для хозяйства. Сергей, который до этого дремал в тени старой яблони, приоткрыл один глаз, зевнул и неспешно поднялся, всем своим видом показывая, что он, как всегда, готов сопровождать нас куда угодно, хоть в саму Бездну.

Через полчаса мы уже катили по лесной дороге в сторону Аргониса. Буря бежала резво, явно радуясь возможности размять ноги после нескольких дней относительного безделья. Повозка привычно поскрипывала на ухабах, а я, сидя на облучке, размышлял вслух:

— К Макару Трофимовичу скоро прибудем. У него на ферме как раз должны быть ослики: я ещё в прошлый раз приметил пару голов, когда мы свиней покупали. Помните? Там загон был слева от свинарника, как раз за курятником.

Сергей, сидевший позади, издал одобрительное ворчание. Людоволк вообще не любил лишних слов, но в его ворчании я уже научился различать десятки оттенков: это было явно ворчание-согласие. Аня, устроившаяся рядом со мной на облучке, поправила корзинку с гостинцами, которую мы взяли с собой, отправляясь к Макару: неудобно же являться в дом с пустыми руками, особенно к людям, которые уже стали почти что друзьями.

— Может, и тележку с сумками заодно присмотрим? — предложила она, щурясь от дневных лучей. — У ослика-то своя упряжь должна быть, не с лошадиной же на него переделывать.

— Обязательно, — кивнул я. — Без тележки он нам только половину пользы принесёт. Я слышал, на сельском рынке у западных стен как раз продают всякую скотинную амуницию. Заедем после фермы, время ещё будет.

Дорога до фермы Макара Трофимовича заняла около часа. Мы миновали уже знакомый поворот у старого дуба с расщеплённой молнией верхушкой, проехали вдоль поля, где сейчас колосилась озимая рожь, и вскоре увидели знакомый плетень, за которым раскинулось хозяйство старого фермера. Ранчо Макара было одним из тех мест, где всё дышало основательностью и порядком: крепкий дом из потемневших от времени брёвен, просторный скотный двор, добротные сараи и амбары, крытые новой соломой, и неизменный петух на заборе: тот самый, наглый рыжий горлопан, который в прошлый раз пытался атаковать мои сапоги. Сегодня он, впрочем, ограничился лишь подозрительным взглядом и демонстративным кукареканьем.

«Неужели это всё из-за того, что я тоже рыжий?» — подумалось мне.

Не успела наша повозка остановиться у ворот, как навстречу нам уже высыпала целая процессия. Впереди, как и в прошлый раз, бежала детвора: трое младших ребятишек Макара, босоногих, чумазых и невероятно громких. За ними, вытирая руки о фартук, вышла его жена, Марфа Тимофеевна — дородная, румяная женщина с добрым, располагающим к себе лицом и таким количеством веснушек на щеках, что они сливались в сплошное золотистое облако. Следом показался и сам хозяин — Макар Трофимович, коренастый мужик лет сорока с обветренным лицом, седыми висками и вечным прищуром глаз, который бывает у тех, кто всю жизнь провёл под открытым небом. За его спиной маячил старший сын, Петруха — крепкий парень лет двадцати, унаследовавший от отца широкую кость и неторопливую, основательную манеру двигаться.