К тому моменту, когда я наконец опустил посох, все мешки были полны до отказа. Я критически осмотрел добычу — «отборные» куски руды, каждый размером с добрый кулак, а некоторые и с голову. Сергей затянул свой мешок верёвкой, Гракх проверил, не порвётся ли ткань под весом камней, а Ург Варг просто взвалил свою ношу на плечо, словно там был не центнер камней, а пару мешков пуха.
Я распределил груз по силам. Себе взял тридцать килограмм — максимальный вес, что я мог дотащить до дому. Сергей, наш серый людоволк, чья мускулатура была приспособлена к долгим переходам, потащил килограмм сорок пять. Гракх, чьи ящерские мышцы работали иначе, чем человеческие, и позволяли нести больший вес без видимой усталости, взвалил на себя пятьдесят. Ну а Ург Варг… Ург Варг был просто машиной. Его мешки, что я оценил килограмм в шестьдесят, если не все шестьдесят пять, он поднял с такой лёгкостью, словно там были не камни, а прошлогоднее сено.
— Ну, пошли, — скомандовал я, закидывая свой мешком через плечо.
С тележкой или осликами мы могли бы унести втрое больше. Но ни тележки, ни осликов у нас не водилось: этот вопрос я мысленно пометил себе на будущее, потому что таскать руду на собственном горбу, полагаясь лишь на силу мышц и магию перстней, было, мягко говоря, не самым рациональным использованием времени и ресурсов. Впрочем, сейчас выбора не было, и мы двинулись в обратный путь.
Обратная дорога заняла куда больше времени, чем путь до пещеры. Если ранее мы шли налегке, перебрасываясь шутками и предвкушая добычу, то теперь каждый шаг давался с ощутимым усилием. Я, со своими тридцатью килограммами за плечами, чувствовал, как перстни силы и выносливости работают на пределе, поддерживая мышцы в тонусе и не давая молочной кислоте скопиться в тканях. Их действие ощущалось как тёплое, едва заметное покалывание, разливающееся от пальцев по всему телу — словно невидимые руки массировали плечи и поясницу, снимая напряжение, которое иначе уже давно превратилось бы в тупую, ноющую боль. Без этих артефактов я бы, пожалуй, и половины пути не одолел, свалившись где-нибудь под сосной с мыслью, что руда подождёт до завтра. Но даже с ними тридцать килограммов — это тридцать килограммов, и к концу пути я чувствовал, что выложился почти полностью.
Сергей, шагавший сразу за мной, нёс свои сорок пять килограммов с мрачной решимостью, которая вообще была свойственна людоволкам. Его сероя шерсть на загривке потемнела от пота, а дыхание стало глубоким и размеренным: так дышат те, кто привык к долгим переходам и умеет распределять силы. Он то и дело поправлял лямки мешка, перекидывая его с плеча на плечо, и изредка бросал короткие взгляды на небо, определяя время по небу, которое уже начало намекать на закат. Его волчьи уши, обычно стоявшие торчком, чуть прижимались к голове — верный признак усталости, но он не жаловался. За все то время, что он жил у нас на хуторе, я ни разу не слышал от него ни единой жалобы. Работал молча, делал, что велено, и никогда не просил ни отдыха, ни поблажек, разве что с недавних пор начал недовольно ворчать, как старый дед себе под нос, особенно, когда Аня брала его с собой в город за покупками. Сейчас его звериная выносливость служила нам добрую службу, но даже он к концу пути начал заметно сбавлять шаг.
Гракх, зеленокожий ящер, чья чешуя в заходящих лучах отливала цветом старой бронзы, шагал с той особой, почти механической плавностью, что свойственна его расе. Пятьдесят килограммов руды, упакованные в два мешка, которые он перекинул через плечо наподобие коромысла, казалось, вовсе не доставляли ему неудобств. Его вертикальные зрачки смотрели прямо перед собой, а длинный хвост, которым он балансировал при ходьбе, чертил в пыли извилистую линию, похожую на след гигантской змеи. Время от времени он издавал низкое горловое урчание — не жалобу и не рык, а что-то вроде рабочей песни без слов, ритмичный звук, помогавший ему держать темп. Чешуя на его плечах, там, где мешки давили сильнее всего, чуть поблёскивала: у ящеров был свой механизм охлаждения, непохожий на человеческий пот, но работающий по схожему принципу.
Абсолютным же чемпионом по переноске тяжестей был, разумеется, Ург Варг. Пустынный полуорк шагал последним, замыкая нашу процессию, и его большие мешки, набитый рудой под завязку, весили не меньше шести десятков кило. Но глядя на то, как он нёс эту ношу, можно было подумать, что внутри у него не камни, а прошлогодняя солома. Его бурая, обветренная песками кожа лоснилась от пота, но дыхание оставалось ровным и глубоким. Мускулистые руки толщиной с доброе бревно обхватывали мешок, а широченная спина, на которой, казалось, можно было бы уместить целую наковальню, даже не горбилась под весом. Ург Варг шагал мерно и тяжело, как живой таран, и земля под его ногами слегка проминалась, оставляя глубокие следы, которые потом ещё долго будут напоминать о нашем походе.
Лес вокруг нас жил своей вечерней жизнью. Лучи, пробиваясь сквозь кроны деревьев, окрашивало всё в тёплые золотисто-оранжевые тона, и длинные тени от стволов ложились на тропу причудливыми полосами. Где-то в вышине перекликались птицы, обсуждая дневные новости перед тем, как устроиться на ночлег; в подлеске шуршала какая-то мелкая живность, спешащая по своим делам. Пахло прелой листвой, хвоей и грибами: терпкий осенний запах, который всегда напоминал мне о доме, о том времени, когда мы с отцом ходили в лес за дровами или грибами. Изредка ветер доносил откуда-то издалека запах дыма: должно быть, кто-то из соседей-хуторян топил печь или жёг сухую траву на поле.
Мы делали остановки каждые полчаса, а ближе к концу пути — и того чаще. Сбрасывали мешки на землю, садились прямо на траву или на поваленные стволы деревьев, пили воду из фляг (в таком состоянии она казалась божественным нектаром) и переводили дух. Ург Варг в такие минуты закрывал глаза и замирал неподвижно, словно статуя; Гракх приседал на корточки, обвивая ноги хвостом, и начинал чистить чешую на предплечьях короткими, почти кошачьими движениями; Сергей же просто ложился на спину, раскинув руки, и смотрел в небо, тяжело дыша. Я в эти минуты проверял заряд перстней, по ощущениям все было впорядке, даже так они даже не поравнялись с расходами маны у кольца с авантюринами. Впрочем, этого следовало ожидать: удача — дело непонятное, странное и постоянное.
Любопытно, что за весь путь нам не встретилось ни одной твари, которая могла бы представлять опасность. Обычно в этих лесах водились волки, иногда попадались медведи, а в оврагах, по слухам, селилось ещё что похуже. Но сегодня лес словно вымер: ни рыка, ни воя, ни подозрительного шороха в кустах. То ли наша разношёрстная компания выглядела достаточно внушительно, чтобы отпугнуть любого хищника (четверо мужчин, трое из которых были и вовсе не людьми, а один — так и совсем походил на ожившую скалу), то ли звери чуяли исходящую от нас магию и предпочитали держаться подальше. А может, всё было проще: мы так громыхали своими мешками и так шумно дышали, что распугали всё живое на полмили вокруг. Как бы то ни было, я был этому только рад: драться с кем-либо в таком состоянии было бы кошмаром.
Когда мы наконец вышли из леса на опушку, откуда открывался вид на наш хутор, алое небо уже почти скрылось за горизонтом, и окрасилось в густой багрянец с фиолетовыми прожилками облаков. Кристалл на вершине центрального монолита уже начал тускнеть, переходя в ночной режим. На фоне этого угасающего сияния наш хутор выглядел островком тепла и уюта: из трубы дома поднимался дымок (Аня, должно быть, уже растопила печь), а в окнах горел жёлтый свет, обещающий отдых и горячий ужин.
Увидев дом, мы, сами того не замечая, ускорили шаг. Последние метры дались особенно тяжело: мышцы, почуяв близкий отдых, начали предательски слабеть, а мешки словно стали вдвое тяжелее. Но вот наконец мы пересекли границу участка (Тимоха с бригадой уже давно ушли, оставив после себя аккуратно сложенные инструменты и горы стружки) и остановились у входа в подвал: ту самую дверь, что вела в подземное хранилище нашего дома.
