Я работал методично, не спеша. Один кусок грунта за другим. Сначала пошёл плодородный слой: тёмный, рассыпчатый, пахнущий перегноем и дождевыми червями. Я аккуратно складывал его отдельно: эта земля ещё пригодится нам для полей. Затем пошли суглинки: более плотные, серовато-коричневые, с вкраплениями мелких камней и корней. Этот слой был толще, и на него ушло больше времени. Я выпил одно зелье маны, которое захватил с собой (оно было горьковатым на вкус и отдавало полынью, но бодрило не хуже крепкого чая), и продолжил работу. Постепенно котлован становился всё глубже и глубже. Я хотел сделать его идеально ровным, с прямыми стенами и строго горизонтальным дном, и поэтому постоянно сверялся со своим строительным уровнем — простым приспособлением из двух сообщающихся стеклянных трубок с водой.

К вечеру котлован был готов. Я стоял на его краю, вытирая пот со лба рукавом своей пропылённой рубахи, и с чувством глубокого удовлетворения оглядывал дело рук своих. Это было внушительное сооружение: идеально ровный квадрат девять на девять метров, уходящий вглубь земли на добрых три метра. Стены котлована были отвесными, словно срезанными гигантским ножом: моя магия земли с каждым днём становилась всё точнее и послушнее, и теперь я мог отделять пласты грунта с почти хирургической аккуратностью. По внутреннему периметру котлована шли дополнительные углубления — траншеи глубиной ещё в полметра и шириной около метра, образующие своеобразную раму. Это было основание для будущего ленточного фундамента, который должен был принять на себя всю тяжесть стен и крыши моей будущей лаборатории-распределителя (трансформаторной будки). Дно траншей я выровнял с особой тщательностью, то и дело прикладывая свой водяной уровень к разным участкам и подправляя малейшие неровности касанием посоха. Земля на дне была плотной, слежавшейся за тысячелетия, с вкраплениями мелкой гальки и кое-где — осколков известняка, белевших в сумеречном свете, как кости древних животных. Воздух в котловане был прохладным и влажным, пахло сырой землёй, корнями и чем-то древним, почти минеральным: тем самым запахом, который всегда сопровождает глубокие раскопки.

Я выбрался наверх по грубо вырезанным в стене ступеням и присел на один из тех самых блоков дёрна, что снял с этого места. Мышцы приятно ныли от усталости, а резерв маны в кольчуге и моём собственном теле был почти на нуле. Я достал из заплечного мешка очередное зелье маны. Зелье было густым, и когда я откупорил флакон, над горлышком поднялся тонкий, светящийся дымок, пахнущий грибами и чем-то острым, вроде имбиря. Я выпил его залпом, поморщившись от горьковатого послевкусия, и почувствовал, как по телу разливается знакомое тепло, а кольчуга на груди начинает едва заметно вибрировать, впитывая излишки маны, словно губка воду. Однако все равно для моей брони это было на один зубок, так что, я вернулся в кузню и поглотил там заряд трёх селитровых аккумуляторов.

Теперь предстояла следующая, не менее важная задача: сортировка вынутого грунта. Та гора земли, что высилась рядом с котлованом, была не просто кучей грязи: это был строительный материал, удобрение и даже потенциальный товар, и я не собирался разбрасываться им бездумно. Закрыв глаза, я сосредоточился на странном, непостижимом чувстве, которое позволяло мне слегка видеть самую суть земли и пород, их внутреннюю структуру, их «материю» в том смысле, в каком это слово понимали, наверное, лишь могучие архимаги специализирующиеся в своей области и всё благодаря моему золотому перстню и «Копарю». Перед моим внутренним взором гора земли перестала быть просто горой. Она распалась на составляющие, словно я смотрел на неё через высокотехнологичный сканер будущего. Я видел, как они связаны между собой, как удерживаются вместе силами сцепления и влагой.

И тогда я начал разделять их.

Это была работа, требовавшая не столько грубой силы, сколько концентрации и терпения. Я представил себе четыре большие воображаемые ёмкости, парящие в воздухе передо мной. Затем, медленно, словно просеивая муку сквозь невидимое сито, я начал поднимать грунт в воздух, блок за блоком. Затем от массы начали отделяться первые компоненты. Песок был самым лёгким: или, точнее, самым «отзывчивым». Его частицы, крупные и тяжёлые по сравнению с остальными, легко поддавались моему зову. Я видел их внутренним взором как россыпь крошечных, полупрозрачных кристалликов кварца, полевого шпата и слюды: острых, угловатых, с характерным стеклянным блеском. Они собирались в первую воображаемую ёмкость, образуя там чистую, однородную массу, похожую на пляжный песок где-нибудь на берегу тёплого моря.

Гумус был следующим. Это была органика: перегнившие остатки растений, микроскопические частицы древесного угля, споры грибов, бесчисленные бактерии и продукты их жизнедеятельности. В моём магическом зрении он выглядел как тёмная, почти чёрная масса, пронизанная тончайшей сетью волокон и пустот, напоминающая губку или, скорее, соты. Он пах жизнью — тем самым терпким, насыщенным запахом, который исходит от лесной подстилки после тёплого дождя. Я собрал его в отдельную кучу, стараясь не упустить ни крупицы: этот драгоценный плодородный слой должен был вернуться на поля.

Ил был похож на гумус, но более «минеральный». Он состоял из мельчайших, почти неразличимых по отдельности частиц, которые оседают на дне рек и озёр. В моём восприятии он был маслянистым, гладким, с характерным серовато-коричневым оттенком и едва уловимым запахом тины. Он был богат питательными веществами, вымытыми водой из почвы, и тоже должен был отправиться на поля.

Наконец, глина. Это была самая «тяжёлая» для моей магии фракция. Её частицы были плоскими, чешуйчатыми, похожими на микроскопические пластинки слюды, и они обладали сильным электрическим зарядом, из-за которого цеплялись друг за друга с невероятной цепкостью. Чтобы отделить глину от остальных компонентов, мне пришлось бы приложить дополнительное усилие, словно я разрывал невидимые цепи, связывающие её с песком и илом. Но так как я взялся за неё в последнюю очередь, этого не понадобилось: осталось лишь собрать всё в отдельную, пластичную, влажную массу приятного терракотового цвета, которая пахла сыростью и древностью.

Это разделение было гораздо сложнее, простого рытья окопов. Я пл одно зелье за другим и периодически вынужден был наведываться в кузню, опустошая очередную партию селенитовых батарей. Когда работа была закончена, передо мной вместо одной огромной кучи земли высились четыре отдельных, аккуратных холмика. Я почувствовал, как по виску скатилась капля пота, и снова потянулся к флакону с зельем, оно было последним, эликсиры закончились, как и заряженные аккумуляторы в кузне. Хорошо, что я как раз успел всё закончить. Удивительно, но я вновь подступил к тому моменту, когда нынешний энергетический уровень вновь перестаёт удовлетворять моим запросам.

«В следующий раз надо сходить вместе с Аней и Сергеем по грибы, чтобы больше собрать за раз.»

Немного отдохнув, но не теряя времени, я приступил к следующему этапу. Песок, крупный и чистый, я перенёс к котловану и равномерно рассыпал по дну траншей, образующих периметр будущего фундамента. Это была так называемая «подушка» — слой, который должен был амортизировать давление, отводить лишнюю влагу и предотвращать проседание стен. Я тщательно разровнял его, а затем, используя магию земли, слегка спрессовал, превратив в плотное, почти монолитное основание. Под моим давлением песок хрустел и скрипел, утрамбовываясь до состояния, близкого к песчанику.

Затем настал черёд глины. Я разделил её на множество примерно равных порций, каждую размером с крупную буханку хлеба, и начал формовать кирпичи. Это была приятная работа, возвращавшая меня в детство, когда я, ещё совсем маленьким, лепил куличики в песочнице. Только теперь ставки были выше. Глина была холодной, влажной и удивительно послушной. Я сжимал её магией, придавая форму параллелепипеда, уплотнял, срезал излишки, стараясь сделать каждый кирпич идеально ровным. Вскоре передо мной выстроилась целая армия глиняных блоков — ровных, аккуратных, готовых к обжигу.