Писк длился ещё несколько секунд, а затем стих. Я открыл глаза и посмотрел в печь. Тигель светился изнутри, и я видел, как орихалковый металл внутри него начал плавиться. Алый цвет металла стал жидким, текучим, и он медленно растекался по дну тигля, превращаясь в блестящую лужу. Я осторожно, используя магию, чтобы не обжечься, вытащил тигель из печи и поставил его на специальную подставку рядом с наковальней.

Расплавленный орихалк светился изнутри слабым алым светом. Металл был живым или, по крайней мере, он вёл себя так, словно был живым.

Я взял всю ту же форму для отливки перстней — небольшую каменную форму, состоящую из двух половинок, внутри которой был вырезан негатив будущего кольца. Я раскрыл форму, проверил, что всё на месте, и затем аккуратно, используя магию, начал переливать орихалк из тигля в форму. Жидкий металл потёк тонкой струйкой, и я направлял его, контролируя каждое движение.

Когда форма была заполнена почти полностью, я взял со стола аметист — тот самый, который Скарлетт огранила для меня. Камень был размером с крупную горошину, фиолетовый, с лёгким винным оттенком, и его грани были идеально ровными, словно отполированными до зеркального блеска. Я осторожно, используя щипцы, опустил аметист в ещё жидкий орихалк, в самый центр будущего перстня. Металл обхватил камень, потёк вокруг него, образуя оправу, и я быстро закрыл форму, зажав её между двумя половинками.

Орихалк внутри формы начал твердеть почти мгновенно. Я чувствовал, как жар, исходящий от формы, слабеет, как металл остывает, превращаясь обратно в твёрдое вещество. Это было странно: обычно металл остывал медленно, минутами, а то и часами, но орихалк вёл себя иначе. Словно он сам хотел поскорее вернуться в твёрдое состояние, чтобы больше не находиться в этой текучей, беззащитной форме.

Я подождал ещё несколько секунд и затем открыл её. Внутри лежал перстень: алый, ещё раскаленный до красна и пластичный. В центре перстня, в гнезде из орихалка, сидел аметист, и его фиолетовый цвет странно контрастировал с алым металлом, создавая какое-то тревожное, но в то же время завораживающее сочетание.

Я взял щипцы и осторожно вытащил перстень из формы. Он был ещё тёплым, почти горячим, и я положил его на наковальню, чтобы он окончательно остыл. А пока он остывал я выгравировал на нём своей волей разные причудливые орнаменты с рисунками: лабиринт, книги, свечи, пергаменты, фолианты, совы…

Серебряная диадема с тремя раухтопазами

Дождавшись пока металл остынет, я положил ладони на ещё тёплый перстень (алый металл, казалось, дышал под пальцами, словно живое существо, которое я только что усмирил, но не до конца приручил) и закрыл глаза.

Я призвал свой дар.

Сила потекла из меня в перстень: спокойно, размеренно, словно я заливал воду в узкое горлышко бутылки, контролируя каждую каплю. Я чувствовал, как моя магия проникает в структуру металла, в его самую суть, и там, в глубине, я снова услышал шёпот.

Но теперь он был иным.

Не давящим, не путающим мысли и сводящим с ума, а тихим, почти интимным, словно кто-то сидел у самого моего уха и нашёптывал слова на языке, которого я не знал, но каким-то образом отдаленно понимал. Шёпот был похож на шорох осенних листьев, на звук песка, пересыпающегося в песочных часах, на эхо далёкого водопада, доносящееся из глубины пещеры. Он не пытался меня атаковать, не пытался проникнуть в мой разум силой, а скорее приглашал, манил, как манит путника далёкий огонёк в ночи, обещая тепло и уют, но не гарантируя безопасности.

И я, движимый любопытством, ментально шагнул в этот шёпот.

Мир вокруг меня исчез. Кузня, наковальня, Гракх и Ург Варг, стоявшие у дверей, Скарлетт, застывшая с тревогой в глазах, — всё это растворилось, словно рисунок мелом на доске, который стёрли мокрой тряпкой. Вместо этого я оказался в том самом пространстве пурпурно-ало-розовой туманности, которое едва не поглотило меня в первый раз. Но теперь всё было иначе. В прошлый раз я был здесь беспомощным зрителем, запертым в собственном кошмаре, неспособным пошевелить ни рукой, ни ногой, ни даже мыслью. Меня тащило сквозь этот туман, как щепку в водовороте, и я не мог ни сопротивляться, ни управлять движением, ни даже понять, где верх, а где низ. Сейчас же я стоял (или, скорее, парил), но стоял твёрдо, ощущая под ногами невидимую опору, и туман вокруг меня был не враждебным, а скорее нейтральным, как чистая страница книги, ожидающая, пока автор напишет на ней первые строки.

Я огляделся.

Пространство было огромным, бескрайним, и в то же время я чувствовал его границы: не физические, не стены или края, а некие ментальные пределы, за которыми начиналось что-то другое. Туман клубился вокруг меня, переливаясь оттенками пурпурного, розового, сиреневого, фиалкового, и в этих переливах мне чудились какие-то образы: то ли лица, то ли пейзажи, то ли фрагменты воспоминаний, которые мне не принадлежали. Я чувствовал, что это пространство связано с орихалковым перстнем, с самой его сутью, но также я ощущал невидимую нить, тянущуюся куда-то вдаль, в глубину, туда, где туман становился гуще и темнее, приобретая оттенок запёкшейся крови. Там, в этой глубине, было что-то ещё: нечто гораздо более древнее, более масштабное, более могущественное, чем этот маленький кусочек орихалка, который я переплавил в своей печи. Я не мог разглядеть это нечто, не мог даже представить его форму или размеры, но я чувствовал его присутствие, как чувствуешь присутствие огромного зверя в тёмной пещере, даже если не видишь его глаз и не слышишь его дыхания. Оно спало (или, по крайней мере, пребывало в каком-то состоянии, похожем на сон), но я знал, что если его/их разбудить, то последствия будут катастрофическими.

И тут я начал отдалённо понимать, нащупывать суть.

Понимание пришло не как озарение, не как вспышка молнии, озаряющая тёмную комнату, а скорее, как медленный рассвет, когда первые лучи солнца, постепенно разгоняют ночной мрак, и ты начинаешь различать очертания предметов, которые раньше казались бесформенными тенями. У орихалка действительно была воля: не разум в человеческом понимании, не сознание, не эго, а некая примитивная, инстинктивная сила, похожая на волю растения, которое тянется к свету, или на волю реки, которая прокладывает себе путь к морю. Эта воля была искажённой, фрагментированной, лишённой чёткой цели или направления, но она существовала, и она была сильной. Орихалку не нравилось, когда его добывали из земли, вырывали из привычной среды, уносили куда-то, плавили, перековывали, превращали в нечто иное. Он сопротивлялся не из злобы, не из ненависти, а из чистого инстинкта самосохранения, как сопротивляется дикий зверь, которого загнали в угол. И когда я в первый раз попытался применить к нему свой дар, когда я соприкоснулся своей душой с этой примитивной, инстинктивной волей, произошло столкновение, и орихалк атаковал меня в ответ, пытаясь защититься, пытаясь отбросить чужака, вторгшегося в его суть и нечаянно связав мой разум с чем-то опасным.

Но теперь всё было иначе. Теперь у меня была хорошая защита: пять единиц ментального барьера, усиленные моими новыми артефактами и новым уровнем понимания. Воля орихалка, которая в прошлый раз казалась мне ураганом, теперь ощущалась как лёгкий ветерок, неспособный причинить вред. Я мог спокойно находиться в этом пространстве, изучать его, понимать его природу, и чем дольше я здесь находился, тем яснее становилась картина. Я даже, кажется, начал различать что-то вроде структуры: не физической, а скорее ментальной, как архитектуру сна, которую можно менять усилием воли, если осознаёшь, что спишь.

Также я почувствовал некое беспокойство снаружи, потом ненадолго частично вынырнул из него, не открывая глаз, поднял руку в успокаивающем/останавливающем жесте, что, мол, «со мной всё нормально» и вернулся в этот мир алых грёз.