Я поднял посох. Магия земли отозвалась на мой призыв, и один из обломков камня, лежащий у моих ног, дрогнул и поднялся в воздух. Это был кусок гранита размером с мой кулак: неровный, с острыми краями, покрытый пылью. Я сжал его своей волей, спрессовал, уплотнил, превращая в ту самую конусообразную пулю, что уже сослужила мне службу сегодня. Камень завис в воздухе на уровне моих глаз. Я мог видеть каждую его грань, каждую трещинку, каждую прожилку кварца, поблескивающую в сумраке пещеры. Затем я развернул его остриём к цели и, прицелившись, выпустил.
Пуля сорвалась с места быстрее, чем глаз мог уследить. Она ударила ровно в правый глаз монстра, пробила роговицу, хрусталик, стекловидное тело, вошла в глазницу и, не снижая скорости дошла до мозга. А затем вошла в него: в самое его основание, туда, где находится ствол, отвечающий за дыхание и сердцебиение. В долю секунды всё было решено. Существо дёрнулось, издало короткий, булькающий звук и обмякло. Его дыхание остановилось, грудная клетка замерла, и свет в его глазах погас, словно кто-то задул свечу.
Я опустил посох и выдохнул. На мгновение в пещере воцарилась тишина: та особенная, звенящая тишина, которая наступает после смерти. Затем Гракх кашлянул и сплюнул на пол.
Мы вынесли все трупы наружу.
На улице был уже глубокий вечер. Зажглись первые голубые звёзды: те самые, что медленно и непрерывно движутся по небосводу, словно светляки, запутавшиеся в чёрном бархате. Ветер, тёплый и влажный, приносил запахи ночного леса: влажной земли, прелых листьев, каких-то цветов, раскрывающихся только после заката. Где-то вдалеке низко, протяжно, меланхолично ухал филин.
Мы сложили погребальный костёр. Для этого Ург Варг, вооружившись своим топором, срубил несколько ближайших сухостоев: мёртвых деревьев, что стояли, протянув голые ветви к небу, словно скелеты. Я приказал также набрать побольше валежника, веток и пеньков, чтобы костёр получился жарким и горел долго. Сергей и Гракх стаскивали всё это в одну кучу, укладывая дрова так, чтобы обеспечить хорошую тягу воздуха. Когда куча стала достаточно большой, мы уложили на неё трупы. Рогатых «крыс» пошёл в основание: его массивное тело должно было гореть долго. Сверху мы уложили кобольдов с их шаманом, перекладывая их ветками и сучьями, чтобы огонь мог добраться до каждой части.
Когда всё было готово, я вытащил «Клинок Агнбера Mk. II» из ножен. Сталь клинка, холодная и гладкая, поймала отблеск звёздного света и засияла призрачным, голубоватым сиянием. Я направил меч на костёр и призвал магию огня. С клинка сорвалась струя пламени: не широкая, но очень горячая, почти белая в своей сердцевине. Она ударила в основание костра, и сухие ветки загорелись мгновенно, с громким, радостным треском. Пламя побежало вверх, пожирая дерево, и вскоре весь костёр полыхал, вздымая к небу столб оранжевого, жёлтого и алого огня. Искры, словно тысячи крошечных светлячков, взлетали в ночное небо и гасли там, растворяясь в темноте. Сладковатый, приторный и тошнотворный запах горящей плоти поплыл над поляной, смешиваясь с запахом дыма и горячего дерева.
Теперь у нас была минутка-другая, чтобы отдохнуть и подумать у разгоревшейся картины. Мы расселись вокруг костра, каждый на своём месте. Гракх опустился на корточки, прислонившись спиной к стволу дерева, и положил копье рядом с собой. Его глаза, немигающие и внимательные, отражали пламя, и в них плясали оранжевые отблески. Ург Варг сел прямо на землю, скрестив ноги, и положил топор на колени. Его лицо, раскрасневшееся от жара костра, было спокойным и задумчивым. Сергей пристроился на поваленном бревне, вытянув ногу, и с видимым облегчением снял сапог, чтобы дать отдых уставшим ступням.
Все достали свои припасы с водой, что взяли с собой в этот небольшой поход. Гракх пил из большой кожаной фляги, жадно, большими глотками, и вода стекала по его подбородку, оставляя влажные дорожки на чешуе. Ург Варг пил медленно, смакуя каждый глоток, и его адамово яблоко мерно двигалось вверх-вниз. Сергей отхлебнул из своей фляги, сполоснул рот и сплюнул в сторону. Я тоже сделал несколько глотков из своей фляги: вода была тёплой и отдавала кожей, но сейчас мне было всё равно. Я чувствовал, как влага разливается по телу, утоляя жажду и возвращая немного сил.
Затем мы перекусили. У каждого был свой паёк: у меня — полоска вяленого мяса, кусок чёрствого хлеба и головка лука; у Гракха — сушёная рыба, выловленная когда-то Сил, которую он грыз прямо с костями, с хрустом размалывая их своими мощными челюстями; у Ург Варга — кусок копчёного кабаньего сала, который он резал своим ножом на тонкие ломтики; у Сергея — лепёшка из какой-то серой муки и пара варёных яиц.
Я сидел на поваленном бревне и смотрел на пламя. В одной руке у меня был кусок вяленого мяса, в другой — фляга с водой. Мясо было жёстким, солёным, с прожилками жира, который приятно таял на языке. Я отрывал от него небольшие куски зубами и медленно жевал, запивая тёплой, отдающей кожей водой. Вкус был простым, грубым, но сейчас, после всего, что мы пережили, эта еда казалась мне вполне себе ничего.
Быть может, всё дело в моём «совином» кольце, что успокаивало мой разум. Я чувствовал его тяжесть на пальце. Оно холодило кожу даже сейчас, в жарком мареве костра, и эта прохлада, казалось, проникала глубже, в самые мои мысли, разглаживая их, успокаивая, словно рука матери, гладящая по голове. Благодаря этому кольцу я мог сидеть здесь, в двух шагах от горящих трупов, и спокойно жевать свой ужин, не чувствуя ни тошноты, ни отвращения, ни того липкого, холодного ужаса, что, наверное, должен был бы испытывать любой нормальный человек тринадцати лет или же почти любой взрослый из моего старого инфантильного мира. А мой разум был ясен и холоден, как сталь моего клинка.
Остальные же, похоже, и вовсе не нуждались в подобных артефактах. Я смотрел на них и видел, что их аппетит ничуть не пострадал от соседства с погребальным костром.
Гракх сидел на корточках, прислонившись спиной к шершавому стволу дерева, и грыз свою сушёную рыбу. Его мощные челюсти с хрустом перемалывали кости, а чешуя на морде поблескивала в свете костра, словно мокрая галька. Время от времени он скалился, обнажая ряды мелких, острых зубов, и тогда его глаза с вертикальными зрачками вспыхивали оранжевым огнём. Он был ящеролюдом, и за свою недолгую жизнь уже прошёл через многое: он видел смерть, он убивал, он ел падаль, когда не было другой еды, он был рабом, хотя, по сути, он и сейчас им являлся. И вид горящих трупов для него был не более чем частью привычного пейзажа. Он оторвал очередной кусок рыбы, прожевал его, и по его морде пробежала довольная судорога. Затем он сделал большой глоток воды из своей фляги, и капли, срываясь с его подбородка, падали на землю, оставляя тёмные пятна на пыли.
Ург Варг сидел на земле, скрестив ноги, и методично, с какой-то даже торжественной медлительностью, нарезал копчёное сало тонкими, почти прозрачными ломтиками. Его большой, грубый нож с костяной рукоятью двигался размеренно, словно маятник, и каждый ломтик ложился на кусок серого хлеба с какой-то особой, скупой аккуратностью. Он отправлял их в рот один за другим, медленно пережёвывая, и его мощные челюсти двигались ритмично, словно жернова. Полуорк вырос в пустыне, в суровых условиях Перевала Пылающих Ветров, где жизнь была коротка и жестока. Он был воином, работал в шахтах, таскал уголь. Смерть была его постоянным спутником, и он относился к ней с тем же спокойным, почти философским равнодушием, с каким сейчас поглощал свою еду. Он поймал мой взгляд и кивнул, и в его тёмно-карих глазах я не увидел и тени смущения.
Сергей, людоволк, сидел на бревне рядом со мной и ел свою лепёшку, заедая её варёным яйцом. Он откусывал от лепёшки небольшие куски, а затем отправлял в рот кусочек яйца, и его уши, покрытые короткой серой шерстью, слегка подрагивали от удовольствия. Он был охотником, следопытом, он видел смерть в лесу сотни раз: звери, разрывающие друг друга на части, охотники, попавшие в капканы, путники, замёрзшие в снегу. Для него, как и для остальных, эта картина не была чем-то из ряда вон выходящим. Это была просто работа. Грязная, неприятная, но необходимая работа, после которой нужно было восстановить силы.
