В одной руке этот «вожак» (или «надсмотрщик», или «шаман» — я пока не мог определить точно) держал грубую нагайку: короткую деревянную рукоять, к которой были привязаны три длинных кожаных ремня, оканчивающихся узлами. Он периодически взмахивал ею, рассекая воздух с резким, свистящим звуком, и выкрикивал что-то на своём языке: гортанные, лающие фразы, в которых мне слышались то ли угрозы, то ли проклятия, то ли просто брань.
Но настоящий холодок по спине у меня пробежал, когда я перевёл взгляд на его вторую руку. В ней он сжимал посох: длинную, почти в его рост, палку из тёмного, отполированного дерева, увенчанную… черепом. Не маской, не муляжом, а самым настоящим черепом какого-то гуманоидного существа: слишком мелкого для взрослого кобольда, но явно похожий, разве что без рогов. Череп был старым, пожелтевшим от времени, и с пустыми, чёрными провалами глаз, в глубине которых, как мне показалось, что-то едва заметно мерцало: то ли отражение костра, то ли что-то иное, более зловещее. К верхушке посоха, чуть ниже черепа, были привязаны пучки перьев и кожаные ремешки с нанизанными на них мелкими косточками и бусинами.
«Очередной шаман», — пронеслось у меня в голове. — «Как будто мне одного было мало…»
Примерный внешний вид кобольда-шамана
Но даже не он был самым поразительным в этой сцене. Сбоку от основной группы, у дальней стены пещеры, где каменный пол был устлан чем-то вроде грязной соломы и обрывков шкур, лежали они. Две огромные крысы.
Нет, «крысы» — это было слишком простое, слишком обыденное слово для этих созданий. Это были твари размером с хорошего пони, каждая длиной метра в два с половиной от носа до кончика голого, покрытого чешуйками хвоста. Их тела, покрытые редкой, жёсткой шерстью бурого цвета, бугрились мышцами, которые перекатывались под кожей при каждом движении. Лапы, оканчивающиеся длинными, изогнутыми когтями, были скованы тяжёлыми ржавыми цепями, прикреплёнными к массивным кольцам, вбитым прямо в скалу. Но самое ужасное было в их головах. Над вытянутыми, крысиными мордами, покрытыми короткой, почти чёрной шерстью, возвышались рога. Не жалкие бугорки, не уродливые наросты, а настоящие рога с острыми концами. Эти рога были покрыты бороздками и царапинами, и в свете факелов отбрасывали причудливые тени на стену пещеры.
Одна из тварей как раз жевала что-то. Её челюсти двигались с мерным, хрустящим звуком, и я с ужасом понял, что именно она перемалывает: кобольд-охранник, похожий на тех, что мы встретили у входа, стоявший рядом, только что бросил ей кусок орихалковой руды. Крыса-переросток поймала его на лету, лязгнув зубами, и теперь смаковала, словно это был не камень с вкраплениями металла, а сочный кусок мяса. Её зубы (огромные, жёлтые, торчащие из-под губ) крошили камень с тем же звуком, с каким человек разгрызает леденец. Из пасти твари текла слюна, смешанная с кровью: я видел, как из её дёсен, разодранных острыми осколками породы, сочится красная, почти чёрная в полумраке жидкость, но крыса, казалось, не замечала боли. Её глаза… Глаза были самым страшным. Они горели тусклым, багровым светом, словно два крошечных уголька, и в них не было ни мысли, ни боли, ни даже животного инстинкта: только безумие. Чистое, незамутнённое безумие, смешанное с чем-то ещё: с голодом, который невозможно утолить, с жаждой, которую невозможно унять.
Примерный внешний вид «крысы»-переростка
Вторая тварь, лежавшая чуть поодаль, выглядела ещё хуже. Её шерсть была покрыта проплешинами, сквозь которые проглядывала серая, шелушащаяся кожа, а один из рогов был обломан у самого основания. Она лежала, вытянувшись на соломе, и тяжело, с присвистом дышала, но, когда кобольд подошёл к ней с новой порцией руды, она попыталась приподняться. И не смогла. Её лапы, скованные цепью, задрожали, подогнулись, и она с глухим стоном рухнула обратно, издав жалобный, пронзительный писк, больше похожий на визг.
Этого оказалось достаточно.
Шаман (а я теперь был уверен, что это именно шаман) резко обернулся на звук. Его багровые глаза (такие же, как у крыс, такие же, как у всех кобольдов в этой пещере, я теперь это ясно видел) вспыхнули яростью. Он спрыгнул со своего постамента с ловкостью, неожиданной для его комплекции, и в три широких шага оказался рядом с упавшей тварью.
— Кхарр-р-рагх! Нарр-р-акх! — проревел он, и его голос эхом разнёсся по пещере, заставив даже тех кобольдов, что долбили руду, на мгновение замереть и втянуть головы в плечи.
Крыса попыталась отползти, поджав хвост и прижав уши к голове, но шаман уже вскинул свой посох. Череп на навершии, старый, пожелтевший, с пустыми глазницами, вдруг… ожил. В его провалах вспыхнул красный свет: не отражённый, не преломлённый, а свой собственный, исходящий откуда-то из глубин кости. Этот свет был холодным, неестественным, и он пульсировал в такт словам, которые шаман начал произносить низким, рокочущим голосом. Слова были на языке, которого я не знал и даже не мог определить: он не был похож ни на один из тех, что мне доводилось слышать в Аргонисе или на хуторе. Это был язык, состоящий из гортанных звуков, щелчков, шипения и каких-то булькающих, утробных вибраций, словно говоривший полоскал горло водой.
Красный свет из глазниц черепа стал ярче, интенсивнее, и вдруг из них вырвались два тонких, почти невидимых луча, которые ударили прямо в морду упавшей крысе. Тварь дёрнулась, словно от удара током, её тело выгнулось дугой, издав отвратительный хруст позвонков, и… замерла. А затем, медленно, дёргано, словно марионетка, которую тянут за ниточки, она поднялась. Сначала на передние лапы, потом, с видимым усилием, на задние. Её голова повернулась к шаману, и я увидел, что её глаза теперь не просто горят багровым: они светятся ровным, неестественным светом, тем же самым, что пульсировал в черепе на посохе.
Шаман что-то коротко рыкнул, указав посохом на груду руды, и крыса, больше не издавая ни звука, покорно направилась к ней. Её движения были скованными, неестественными, словно она двигалась через силу, превозмогая боль и усталость, но остановиться она не могла. Подойдя к куче камней, она опустила морду, разинула пасть и снова принялась жевать, хрустя орихалковой рудой так же методично и безучастно, как и до этого.
Я смотрел на всё это, чувствуя, как в животе разрастается холодный, липкий комок отвращения и… понимания. Теперь я видел картину целиком, и она была омерзительна в своей логике. Эти крысы не были просто животными, приручёнными кобольдами. Они были кобольдами. Просто другой формы. Той же породы, того же племени, но… изменёнными, вероятно, мутировавшими…
Я пригляделся к ним внимательнее, стараясь не упустить ни одной детали. У них были те же самые рога, что и у их гуманоидных сородичей. Та же самая шерсть, тот же окрас, те же пропорции тела, только искажённые, немного гротескные. Это было похоже на то, как если бы зверолюди (вроде Сергея) могли превращаться в полностью звериную форму, но этот процесс пошёл неправильно, уродливо, породив не гармоничное существо, а мутанта, застрявшего где-то между зверем и разумным.
И глаза. Их глаза были красными.
Я вспомнил учебники по бестиологии, которые изучал в Библиотеке Висячих Садов. У кобольдов глаза всегда чёрные. Всегда. Это было одной из их определяющих черт, такой же неизменной, как чешуя у ящериц или перья у птиц. Чёрные, блестящие, лишённые белков и зрачков, словно два кусочка обсидиана, вставленные в глазницы. Но здесь, в этой пещере, у всех без исключения кобольдов глаза горели багровым огнём. У шамана — самые яркие, самые насыщенные, пылающие, словно два раскалённых угля. У рабочих — тусклее, но всё равно отчётливо красные, выделяющиеся на серых, измождённых лицах. И у крыс — такие же, только ещё более безумные, лишённые последних проблесков разума.
