— Закончили с разговорами? — его голос, низкий и рокочущий, был полон предвкушения.
В другой руке он держал башенный щит, который для человека был бы невероятно тяжёлым, но для него казался вполне обычным.
Сергей ничего не сказал. Он просто молча перевязал поводья Донки к ближайшей к пещере сосне, проверил, надёжно ли затянут узел, и, убедившись, что ослик стоит смирно, достал из ножен одинокой бронзовый нож «Примулу». Нож этот, хоть и был сделан мной когда-то давно на скорую руку, всё ещё хранил на себе мою магическую метку, и его бронзовое лезвие в сумерках отливало тусклым золотом.
«Надо бы и для него сделать что-то получше», — мелькнула у меня мысль, когда я увидел, как бережно, почти любовно, волколюд сжимает рукоять своего единственного оружия. — «Что-то из хорошей стали с магической заточкой».
Я же вытащил из ножен свой огненный стальной меч, и по его клинку, украшенному золотыми рунами, пробежала алая искра — магия жара, заключённая в металле, отозвалась на моё прикосновение.
Мы двинулись к пещере. Я и Сергей, как самые быстрые и бесшумные, шли впереди. За нами, стараясь ступать как можно тише (что удавалось им с трудом), следовали Гракх и Ург Варг. Вход в пещеру встретил нас всё тем же пульсирующим голубым сиянием и запахом костра. Трое кобольдов всё так же сидели у огня, о чём-то переговариваясь и помешивая своё варево. Они не ждали нападения. Они вообще, казалось, чувствовали себя здесь в полной безопасности. Свет их костра, яркий и пляшущий, создавал вокруг них ореол, за пределами которого царила тьма, и эта тьма стала нашим союзником. Мы с Сергеем переглянулись, и волколюд, кивнув, растворился в тенях, обходя костёр с левого фланга. Я же двинулся справа.
Я двигался первым, низко пригибаясь к земле и стараясь ступать только туда, где камень был сухим и не покрытым тонкой плёнкой влаги, что могла бы предательски хлюпнуть под сапогом. Сергей, с его звериной грацией, скользил где-то левее: я лишь краем глаза улавливал редкое мерцание янтарных глаз, когда он на мгновение оглядывался, сверяясь с моим положением. Грибы «Лунная Печаль», растущие на стенах пещеры густыми биолюминесцентными гроздьями, напоминающими светящиеся голубоватые мхи, действительно реагировали на любое движение. Их свечение, мягкое и пульсирующее в обычном состоянии, усиливалось, когда кто-то проходил мимо, делаясь ярче и насыщеннее, словно кто-то подкручивал фитиль невидимой лампы. Но свет костра, пляшущий на стенах грота жёлто-оранжевыми сполохами, создавал идеальную маскировку: кобольды, чьи глаза были прикованы к огню и булькающему вареву, просто не замечали, как грибы на периферии их зрения начинали светиться чуть ярче, реагируя на наше приближение.
Я подобрался к самому краю освещённой зоны, туда, где свет костра уже начинал меркнуть, уступая место синему сиянию грибов. Отсюда я мог разглядеть каждого из трёх стражей в мельчайших деталях. Тот, что сидел ближе всех ко мне, спиной к выходу, был самым крупным из троицы: если можно было назвать крупным существо ростом едва ли выше метра. Он держал своё копьё, прислонив его к плечу, и что-то лениво помешивал в котелке длинной деревянной ложкой, время от времени поднося её к своей вытянутой морде и пробуя варево на вкус. Его хвост, длинный и почти лысый, с редкими пучками шерсти, лениво постукивал по камню, выдавая полное отсутствие бдительности. Второй, с кривым мечом на коленях, ковырялся в зубах заострённой щепкой, издавая при этом тихое, но мерзкое шипение, похожее на звук проколотого кузнечного меха. Его щит, сколоченный из трёх неровных досок, стоял рядом, прислонённый к сталагмиту, и был расписан каким-то грубым подобием герба: то ли оскаленная пасть, то ли просто хаотичное переплетение линий, намалёванных чем-то бурым, похожим на засохшую кровь. Третий, самый мелкий и, кажется, самый молодой, сидел на корточках и перебирал свою кучку камней для пращи, сортируя их по размеру. Он единственный время от времени поглядывал в сторону выхода из пещеры, но его взгляд был направлен куда-то вверх, на своды, где колония летучих мышей, потревоженная присутствием кобольдов, устроила небольшую возню, и это отвлекало его внимание.
Сергей возник справа от меня совершенно бесшумно: я даже не услышал его дыхания. Мы обменялись короткими взглядами, и этого было достаточно. Никаких слов, никаких жестов: просто мгновенное понимание. Я указал глазами на крупного кобольда с копьём, что сидел ко мне спиной — мой. Затем перевёл взгляд на того, что ковырялся в зубах, и чуть заметно кивнул в его сторону — твой. Третий, самый мелкий, был дальше всех и сидел на корточках — с ним можно будет разобраться после, если не успеет сбежать.
Я сжал рукоять Клинка Ангбера, и сталь, украшенная золотыми рунами, едва заметно потеплела в моей ладони, отзываясь на магию жара, заключённую в металле. Кольчуга под моим свитером, усиленная моим даром, приятно холодила тело, а перстни на пальцах (каждый со своим камнем и своей магией) пульсировали в такт биению сердца, готовые отдать накопленную ману в любой момент. Сергей вытащил «Примулу» — мой старый бронзовый нож, который я подарил ему. Его лезвие, покрытое легкой патиной, тускло блеснуло в полумраке, словно предвкушая то, что сейчас произойдёт.
Я рванул вперёд.
Всего три шага, три стремительных, почти бесшумных шага, и я оказался за спиной у крупного кобольда. Он так и не обернулся. Его рука, державшая ложку, замерла на полпути ко рту, когда мой меч, описав короткую сверкающую дугу, рассёк воздух и с глухим, влажным хрустом вонзился ему в основание черепа, туда, где шерсть была реже и сквозь неё просвечивала серая, грубая кожа. Руна жара на клинке вспыхнула алым, и в рану хлынул жар, мгновенно прижигая плоть и не давая крови хлынуть фонтаном. Кобольд умер, даже не успев издать ни звука — лишь его хвост конвульсивно дёрнулся и замер, а ложка выпала из ослабевших пальцев и с негромким стуком упала на камень.
В тот же самый миг Сергей атаковал второго. Волколюд возник, словно соткавшись из теней: его серый мех в свете костра казался серебристым, а янтарные глаза горели холодным, хищным огнём. Кобольд с мечом, который всё ещё ковырял щепкой в зубах, успел лишь успел невольно обернутся, расширить свои и без того круглые глаза-бусинки, полные внезапного, леденящего ужаса. Он попытался схватить свой кривой меч, лежавший на коленях, но Сергей был быстрее. «Примула», зажатая в его лапе обратным хватом, описала короткую, почти невидимую дугу и вошла точно в горло кобольда, чуть ниже подбородка, туда, где шерсть была не такой густой. Лезвие, зачарованное мной на игнорирование защиты, прошло сквозь кожу и мышцы, как нож сквозь масло. Кобольд захрипел, издав булькающий, сдавленный звук, похожий на звук лопающихся пузырей в болотной трясине, и завалился набок, увлекая за собой свой щит, что с грохотом (слишком громким в тишине пещеры) рухнул на каменный пол.
Третий кобольд, самый мелкий, наконец сообразил, что происходит. Он вскочил на ноги, выронив свою кучку камней, и открыл пасть, полную мелких, но острых зубов, чтобы закричать: позвать на помощь, поднять тревогу, предупредить тех, кто был глубже в пещере. Но я уже был рядом. Мой меч, всё ещё горячий после первого удара, рассёк воздух и с глухим ударом обрушился на его голову, раскроив череп от макушки до самой переносицы. Крик замер в его глотке, так и не родившись, превратившись лишь в короткий, оборванный всхлип, похожий на писк раздавленной крысы.
Тишина.
Только потрескивание костра и едва слышное шипение остывающей стали моего меча, на котором руны медленно тускнели, возвращаясь в спящее состояние. Три тела лежали на камнях, и кровь, смешиваясь с грязью и пеплом, медленно впитывалась в камень и пыль, оставляя на них тёмные, быстро засыхающие пятна. Грибы Лунная Печаль, потревоженные нашей короткой, но яростной схваткой, светились теперь ярче, их голубоватое сияние пульсировало, словно они тоже были возбуждены произошедшим насилием.
Ург Варг и Гракх, что стояли у входа в грот, готовые в любой момент броситься на помощь, переглянулись. Полуорк опустил свой тяжеленный топор, который он уже занёс было для удара, и разочарованно хмыкнул: весь его боевой азарт, требовавший выхода, остался невостребованным. Гракх же просто моргнул, его вертикальные зрачки сузились и расширились, и он, чуть склонив голову набок, осмотрел три тела, оценивая нашу работу. Если он и испытывал какие-то эмоции при виде убитых существ, что, по слухам, считали себя дальними родичами его народа, то его чешуйчатое лицо не выражало ровным счётом ничего.
