— Никогда такого не было, и вот опять, — проговорил он, невесело усмехнувшись.

Вороновы. В каких только событиях не был замешан этот почтенный род. Сколько тайн и слухов их окутывает — не сосчитать. Папка с этой фамилией лежала у Полозова в отдельном шкафу. Ее запрашивали довольно часто: театроведы, экономические историки, сценаристы и писатели. Но мало кто находил в ней ответы — документы сохранились фрагментарно и оставляли за собой еще больше вопросов.

Он закрыл письмо, поднялся и взял ключи от хранилища.

Железные стеллажи тянулись вдоль стены, уходя в полутень. Полозов дошёл до секции «Приватные фонды» и сверился с описью. На полке под номером 438 действительно стоял серый ящик, перевязанный бечёвкой. Никаких маркировок, только выцветшая бумажная полоска с едва читаемыми буквами: «Ворон…»

Он провёл пальцем по крышке – ласково, как по коже любимой женщины. Когда он наклонился, в нос ударил слабый запах, терпкий и чуть сладковатый. Полозов вдохнул его и чуть задержал дыхание. Нечасто в архивах пахнет чем-то еще, кроме пыли и сырости. Он открыл коробку и взял первое письмо.

«Мой дорогой Владимир,

Сегодня ночь бесконечна. Я чувствую — что-то надвигается. Как будто воздух стал тяжелее, и каждая тень шепчет мое имя.

Я слышала разговор. Не хотела верить, но теперь знаю.

Я не верю. И боюсь. Что теперь будет?

Но знаю, что ты не допустишь беды. Ты клялся, что никакие беды не разлучат нас.

Если бы ты знал, как мне страшно... но я верю тебе. Верю даже тогда, когда свечи мерцают, будто от прощального ветра.

Верь и ты мне. Все, что говорят об отце — ложь. Возможно уже ничего не исправить. Но мне все равно. Мне важно лишь, чтобы ты доверял мне так, как я доверяю тебе.

И даже если судьба решит иначе — помни: я люблю тебя так, что тело мое не сможет забыть, даже когда обернется пеплом.

Твоя, навеки.

Екатерина.

Читая письмо, Полозов почти не дышал – только нервно тер ладонью заднюю поверхность шеи. Осмотрев лист с обеих сторон, он положил его обратно в коробку, оформил беглую запись в журнале и вернулся в свой кабинет.

***

К Брагину он пришел без предварительной договоренности — в Институте истории это никого не удивляло.

— Андрей Алексеевич, заходите, — голос из кабинета прозвучал, едва он постучал.

Профессор сидел за столом, как всегда окруженный хаосом, который понимал только он сам: стопки книг, картотеки, распечатки, бумажные флажки в корешках.

— Я догадывался, что мои новости вас заинтересуют, — сказал он, поднимаясь. — Присаживайтесь.

Полозов сел, положил на стол тонкую папку с копиями инвентарных записей фонда Вороновых.

— Ящик нашли ваши, или наш кто-то недоглядел? — спокойно спросил он.

— Нашли ваши, — с готовностью ответил Брагин. — При плановой проверке. Видимо, в какой-то момент фонд пополняли, а руки не дошли до полноценной описи. Такое бывает.

— Бывает, — повторил Полозов, хотя в его интонации было меньше согласия, чем в словах.

— Нам повезло. В ящике, предположительно, письма Екатерины Вороновой. А адресат некоторых из них, как вы понимаете, Вяземский, — он оживленно подался вперед и вскинул брови. — Если подтвердится, у нас на руках будет частное свидетельство изнутри… Совсем другой уровень.

Он говорил с азартом человека, который уже мысленно пишет заявку на грант.

— Институт рассчитывает на прямые доказательства? — спросил Полозов. — Или на обстоятельства?

— Вы говорите о пожаре? — уточнил Брагин.

— Насколько я понимаю, это ключевой объект вашего научного интереса, — Полозов улыбнулся уголком рта.

— Мы рассчитываем на всё, что можно достать. А если нам удастся пролить свет на самую загадочную смерть девятнадцатого века… — Брагин откинулся в кресле, в глазах сверкнуло возбуждение, улыбка стала почти хищной. — Об этом мы с вами и мечтать не смеем. Но все же попробуем, да?

Мужчины засмеялись, как смеются партнеры перед заключением крупной сделки. Впрочем, Полозов смеялся, скорее, за компанию. Брагин заметил фальшь и вновь заговорил серьезно:

— Вам это тоже выгодно, Андрей Алексеевич. Фонд заиграет новыми красками, появятся исследователи, финансирование.

— Разумеется, — улыбнулся Полозов. — Я только рад вновь вернуться к этому делу. Вы же знаете, как я люблю загадки.

Брагин кивнул и перевернул лист.

— Вот и отлично. А теперь — главное. Подобрать человека, который не утонет в этих бумагах. Вот.

Он протянул личное дело с фотографией три на четыре в верхнем правом углу.

Трофимова Анна Львовна.

— Аккуратная, внимательная, — сказал Брагин. —Думаю, она вам подойдёт.

Девушка на снимке была серьезной только ниже носа, но глаза выдавали сдержанный смех. Наверное, фотограф сказал что-то забавное, или она просто не по годам рано поняла, что вся жизнь — затянувшаяся, но все еще смешная шутка. Полозов сдавленно вздохнул.

— Не слишком ли молодая? — спросил Полозов.

— Это старый снимок, — ответил Брагин. — Сейчас она опытнее и… – он откашлялся, невербально извиняясь за озорной взгляд Анны Львовны. — Серьезнее.

— Пусть приходит, — ответил Полозов.

— Отлично. Я подготовлю бумаги.

Вечером, вернувшись в свой кабинет, Полозов снова достал лист с данными Анны. На этот раз он сделал то, что не всегда приветствовал в других: открыл браузер и вбил её имя в поисковик. Ссылок было немного — несколько упоминаний в научных сборниках, одна-две фотографий с конференций. На одной она стояла у кафедры, держа в руках листы; на другой — сидела в аудитории, опираясь подбородком на ладонь. Брагин был прав — работа в Институте прибавила ее взгляду серьезности, усталости.

Снаружи послышался глухой скрип — закрывали одну из дверей читального зала. Коридор погрузился в вечернюю, вязкую тишину.

Полозов отдалился от стола, подошёл к окну. За стеклом медленно падал снег, растворяясь в желтоватом свете фонаря. Петербург жил своей жизнью, не подозревая о том, что в одной из его точек кто-то достал с полки неучтённый ящик. И к чему это приведет на этот раз.

Юра поставил в багажник два ежевичных пакета и спортивную сумку. Зимняя куртка, ботинки от сноуборда, несколько книг, две тарелки с золотой каймой, которые нельзя греть в микроволновке, а значит, совершенно бесполезны в Юрином быту. Перед каждой поездкой в Выборг на выходные он перебирал вещи в квартире. Все ненужное отвозил туда, где любому хламу находилось применение — в родительский дом.

За две недели марта это был первый день, когда в Петербурге почувствовали весну. Лазурь небрежно растекалась по серому небу, в пыльно-ледяной завесе пробивались первые признаки кислорода.

Пока нагревался мотор «Форда», Юра зажал в зубах сигарету. Вместе с холостым выстрелом зажигалки щелкнул замок пассажирской двери и в машину села Анна, тяжело и радостно дыша, будто буквально запрыгнула в последний вагон.

— Привет! — сказала она бодро и непринужденно, как долгожданный гость.

— Привет, — проморгался Юра. — Ты чего?

— Поговорить надо. Нужна твоя помощь.

Юра окинул ее взглядом и провалился в таинственную пропасть между этой Анной и той, что встретил недавно у подъезда. Все было ясно без слов — по тихому току в теле, расправившему ее плечи, осанку. По озорному румянцу и блеску глаз, по твердым пальцам и гладкому тугому хвосту, который, как антенна, стягивал энергию в ее хрупкую подвижную фигуру. Он знал эту Анну. Она училась с ним в институте в Ульяновске. Ему даже посчастливилось заполучить ее в жены и вместе с ней уехать в Петербург. Он упустил момент, когда той Анны не стало. Она медленно и незаметно растворялась в питерской дымке, в пыльных архивах, в ледяных каналах. Пока не исчезла вовсе. Он даже не понял, почему — но винил в этом себя. Юра не верил, что когда-нибудь снова ее увидит.