Потом начала перебирать одно за другим. Четвертое письмо — не то. Пятое — нет. Шестое — строчка, в которой рука дрогнула.

Седьмое. Она остановилась.

Почерк был чуть резче. Чернила — плотнее. Внизу страницы — фраза:

«…и вино подали темное, густое, черноплодное. Он смеялся, говорил, что оно оставляет следы на губах…»

Воздух вышел из нее рывком.

— Нашли что-то интересное? — раздался низкий голос за спиной.

Анна дернулась. Полозов стоял у двери, облокотившись на косяк. Будто появился из воздуха, как и всегда. На нем был все тот же темный свитер, взгляд почти спокойный, но в этом спокойствии скрывалось что-то, что она не могла назвать.

— Я… — она сглотнула. — Я нашла странное совпадение.

Он подошёл ближе. Не быстро, не медленно — как человек, который привык, что пространство подстраивается под его шаг.

— Совпадений не бывает, — сказал он мягко.

Анна чуть отодвинула письмо, будто боялась, что он увидит её мысли. Или — наоборот — надеялась, что увидит.

— Мне кажется… Это звучит нелепо.

— Анна Львовна, — сказал он тихо. — Вам не нужно бояться того, что вы видите.

Она посмотрела в его глаза, – серые и холодные, как выжатая сталь.

— Поделитесь. Я видел здесь многое, мне можно довериться, — продолжил он.

Черт, будь что будет.

— У меня есть странное чувство, — заговорила она решительно, но голос ее срывался, будто пластырь сдирают дрожащей рукой, — что при всех событиях, описанных в письмах, я присутствовала лично.

Полозов вскинул брови, но удивление было сдержанным. То ли потому, что слышал подобное сотни раз от таких же впечатлительных историков и студентов. То ли потому, что в этих ощущениях нет ничего удивительного, серые будни сотрудника архива.

— Даже вкусы, запахи, — продолжала Анна. — Будто я испытывала все это сама.

Полозов мягко взял письмо из ее рук и пробежал глазами по чернильным строкам.

— Полагаю, речь о черноплодном вине?

Анна осторожно кивнула.

— Это любопытная деталь, — спокойно заговорил Полозов. — Михаил Вяземский, отец жениха Екатерины, славился страстью к виноделию. Черноплодное вино было его визитной карточкой. Известно, что в день своей смерти Воронова… Вы ведь знаете, что она погибла на пожаре в театре, в день премьеры?

— Да, я читала документы по делу.

— Так вот, Вяземский перед спектаклем передал ей букет роз и бутылку из своей коллекции. Вы наверняка читали и официальную версию гибели Вороновой: в момент пожара она была без сознания и даже не смогла выбраться из гримерки. Историки объяснили это алкогольным опьянением. Хотя есть мнение, что кто-то запер ее там умышленно, но эта версия так и не подтвердилась.

— Интересно, — задумчиво ответила Анна. — Вчера подруга угостила меня черноплодной настойкой. После этого мне приснился пожар. Хотя это письмо я прежде не читала.

Полозов молчал и смотрел на нее пристально. Как преподаватель, который уже дал подсказку, но надеется, что студент закончит мысль сам.

— Хотя, возможно, уже читала, — продолжила она. — Но ум не запомнил, а подсознание подкинуло образ. Такое ведь может быть?

— Вы даже не представляете, сколько невероятного происходит прямо у нас под носом.

Анна не успела ответить — лампа над столом вспыхнула ослепительно ярко, будто кто-то открыл дверцу старой печи. Тень Полозова на мгновение вытянулась вверх, распалась на две — и снова стала одной.

Анна резко моргнула.

— Вы это видели? — спросила она.

— Видел, — сказал он спокойно. — Здесь часто рябит.

Он говорил так, словно вспышка света — лишь приветствие чего-то знакомого ему, но ещё незнакомого ей. Анна посмотрела на него — на тёмную радужку, на неподвижную линию плеч, на лёгкую, почти незаметную улыбку, в которой было слишком много смысла, но она никак не могла его считать.

— В прошлый раз вы сказали мне: «Вы ближе, чем думаете». Что это значило? Вы что-то знаете, чего не знают в Институте? Мне бы хотелось как можно скорее закончить эту работу, и если вы чем-то можете мне помочь, я была бы…

— Об обстоятельствах гибели Екатерины Вороновой и ее связях с Вяземскими я знаю не больше, чем известно официальной науке, — сухо ответил он. – Институт подозревает, что именно Вяземские были организаторами пожара. Если бы Екатерина выжила, судьба Российской Империи могла свернуть на совершенно иной курс. Но смогут ли женские письма пролить свет на династический конфликт — я не знаю.

В глазах Анны сверкнуло подозрение. Она выпрямилась и взяла письмо из рук Полозова. К ней вернулся контроль, – как с ней случалось каждый раз, когда в ней просыпался хищный исследовательский интерес.

— Вы переводите тему, Андрей Алексеевич, — строго сказала она. — Все это мне и так известно. Но вы не ответили на мой вопрос.

Полозов широко улыбнулся, будто именно этого и добивался от Анны – жесткости, собранности, профессионализма. Впервые он заговорил с ней не со снисходительностью старшего товарища, а со сдержанным уважением равного:

— Я ни в коем случае не собирался играть с вами в шарады, Анна Львовна. Всего лишь хотел подбодрить вас. Я вижу, как тяжело вам дается эта работа. И да, я действительно понимаю, почему. Но это не имеет отношения к делу. Скорее, личный опыт, который никак не поможет вам в экспертизе.

Он едва заметно кивнул, как бы извиняясь за вынужденную недосказанность. И этого было достаточно, чтобы больше не задавать вопросов.

Анна, не подобрав нужной реакции, опустила глаза на ящик с документами:

— Мне нужно продолжать работу.

— Обращайтесь, если понадоблюсь. Я, как всегда, у себя.

Он вышел из кабинета, а Анна склонилась над столом. Она смотрела на письмо — и впервые за всё время почувствовала не только страх, но и направление. Эту работу она доведёт до конца. Она выяснит, что произошло с Екатериной Вороновой. Какую бы цену ей ни пришлось заплатить.

Двумя неделями ранее

Заиндевевший зеленый лыжник с номером «17» на груди смотрел на Полозова с почтовой марки. В углу глянцевого прямоугольника — четвертинка от круглой печати, а по краям — розовые надписи: XIII Зимние Олимпийские игры

1980

Почта СССР

Лейк-Плэсид

20к Полозов гладил волнистый срез марки, проверяя то ли его остроту, то ли чувствительность пальца. Голубой свет монитора преломлялся на его острых чертах, и он еще больше был похож на скульптуру — не мраморную, а ледяную. На экране список входящих писем пополнялся новыми строчками. Фамилии, приветствия, запросы. Андрей Алексеевич лишь иногда бросал взгляд на монитор и касался мыши, но нехотя, почти брезгливо. Он не любил работу за компьютером — от переписок и чтения электронных документов у него быстро уставали глаза и стучало в висках.

Но одно из писем привлекло его внимание больше остальных.

«Коллекция № 438/В. Вороновы. Предварительное согласование».

Отправитель: Брагин П.С., Институт истории и культуры

Полозов поправил манжет, щелкнул мышью.

«Уважаемый Андрей Алексеевич!

В хранилище № 3 вашего архива, секция «Приватные фонды», выявлен ящик без инвентарного листа, предположительно связанный с делом Вороновых и семьей Вяземских. Содержимое — частная переписка, ориентировочно конец XVIII – начало XIX вв.

Просим вас подтвердить принадлежность фонда и согласовать работу нашего сотрудника с указанным материалом в рамках совместного проекта. Все соответствующие документы во вложении.

С уважением,

проф. П.С. Брагин».

Полозова откинулся в кресле, потирая пальцами виски, обдумывая что-то вязкое, тяжелое, свинцовое. Лыжник на краю стола скользил по трассе, насмешливо оборачиваясь на него, завязнувшего на повороте. Андрей Алексеевич вернулся к монитору, прочел письмо еще раз и задержался на словах: «ящик без инвентарного листа».