По кивку Юры было видно, что он был готов к этому вопросу.

— Думаю, я смогу договориться, у меня есть идея. Все, что от тебя требуется – сделать так, чтобы Полозов один день не вышел на работу. И не мог ответить на звонок, если вдруг архивистка захочет позвонить ему для уточнения.

Анна выкатила глаза.

— И как я должна это сделать, по-твоему?

Юра развел руками.

— Я-то откуда знаю, это ж ты с ним сто лет помолвлена.

— А ты его лакей!

Они оба усмехнулись.

— Ну пригласи его в какое-нибудь место, которое ему интересно. Чем он увлекается? Что любит?

Анна поджала губы и стала искать ответ где-то на стене.

— Ты серьезно? — Юра вскинул брови. — Ты вообще о нем что-нибудь знаешь?

— Да мы как-то не говорили об этом, — ответила она медленно и пожала плечами.

— Ну ты даешь, — ухмыльнулся Юра. — Вот это любовь, ничего не скажешь.

Анна снова посмотрела на него сердито.

— Хочешь сказать, ты на мне женился потому, что мы любили одинаковые фильмы?

Он не ответил. Они оба молчали, каждый думая о чем-то своем.

— Он как-то говорил, что собирает марки, — наконец, вспомнила Анна. — У него целая полка в шкафу заставлена альбомами.

Юра звонко рассмеялся.

— Марки? Ему сколько лет?

­Анна с укором посмотрела на него.

— Сто двадцать с копейками.

— А, ну да.

Еще около часа они обсуждали детали плана по проникновению Юры в архив. Он был неидеальным и рискованным, но других не было. Они надеялись, что, если Юра сможет вынести хотя бы несколько писем и прочесть их, его память восстановит больше событий. Анна предлагала варианты, слушала Юру и, казалось, была заинтересована в том, чтобы узнать правду о гибели Екатерины. Это то, чего она хотела еще пару недель назад — и Юра был рад, что она была готова к этому.

Но как только они утвердили дальнейшие шаги, Анна сделала глоток остывшего чая и тихо сказала:

—Если ты окажешься прав… Если Андрей участвовал в организации поджога и не сказал мне… Я не знаю, что мне нужно будет сделать с этим.

Юра внимательно посмотрел на нее.

— Ань, я не могу давать тебе советы, иначе я буду выглядеть ревнивым бывшим, который пытается разрушить счастье. Но если окажется, что он тебя предал и солгал – то ответ, как будто бы, очевиден.

Она зажмурилась и опустила голову на ладони. Он осторожно коснулся ее плеча.

— Наша цель – разорвать петлю, верно? — спросил он. — Она ведь не просто так возникла. Произошло что-то неправильное, что нужно исправить. Мы не сможем ничего сделать, если не узнаем, что произошло на самом деле.

Анна подняла голову, и взгляд ее был полон бессилия и страха.

— Может, Екатерина просто хотела быть счастливой? Может все, что ей было нужно – прожить остаток жизни с тем, кого она любила, и кто любил ее? Что если мы сейчас просто все разрушим?

— Ань, трагедий не случается из-за правды, — сказал Юра уверенно. — Только из-за лжи и неправильных решений. Ничего плохого не произойдет, если ты просто будешь знать, как умерла Екатерина. Все зависит от того, как ты этим распорядишься. Но давай будем решать проблемы по мере поступления, хорошо? Я уверен, что мы найдем выход.

Анна кивнула. Хоть и в очередной раз испытала досаду от того, что Юра снова был прав.

Петербург, 1904

Николай служил в доме Вяземских уже шестой год. Когда он впервые переступил порог особняка на Сергиевской улице, ему было семнадцать, и он еще не умел толком ни кланяться, ни держать поднос. Его привез в город дядька по матери — старший дворник того самого дома, человек суровый, но справедливый. В деревне под Новгородом работы не было, а в Петербурге, говорил дядька, руки всегда пригодятся.

Поначалу Николай был на побегушках у всей прислуги сразу: носил воду, чистил сапоги, бегал с записками. Потом его определили в лакеи. Лакей в таком доме не принадлежал кому-то одному — он служил всему дому и в первую очередь хозяину, полковнику Вяземскому, который занимал высокий пост в дворцовой полиции и привык к строгому порядку во всем, включая собственный быт.

Полковник был человеком немногословным, с тяжелым взглядом и ровной походкой. Он редко повышал голос, но одного его присутствия хватало, чтобы в доме становилось тихо. Слуги уважали его и немного побаивались. Сын же, Алексей Михайлович, был совсем другим. Молодой, красивый, образованный, он казался легким человеком: шутил с прислугой, мог остановиться в коридоре и спросить у кухарки, удалась ли сегодня кулебяка, а у Николая — как поживает его дядька.

И все же Николай не мог отделаться от ощущения, что в нем есть что-то скрытое. Будто за этой легкостью и приветливостью стояла какая-то своя, никому не известная мысль.

Дом жил спокойно и размеренно, пока в нем не начали говорить о невесте.

Сначала это были лишь обрывки разговоров — имя, сказанное вскользь, смех в столовой, когда за ужином обсуждали предстоящую свадьбу. Потом появились письма, цветы, приглашения. И наконец однажды утром экономка объявила, что вечером в доме будет гостья.

— Невеста барина, — сказала она, поправляя кружевной воротник. — Смотрите у меня, чтоб ни пылинки.

В тот вечер Николай стоял у двери гостиной с подносом, на котором стояли бокалы для вина. Он помнил, как открылась дверь и в комнату вошла девушка в светлом платье. Не особенно высокая, тонкая, с темными волосами, уложенными с большим искусством.

Она смеялась, когда что-то рассказывала Алексею Михайловичу, и в этом смехе не было ни жеманства, ни осторожности. Слуги обычно быстро замечали такие вещи. Дамы из высшего света часто держались так, будто весь дом был декорацией для их собственной важности. Эта же смотрела на людей прямо, благодарила за поданный чай и даже один раз сказала Николаю:

— Вы невероятно любезны.

Николай тогда чуть не уронил поднос.

После ужина в гостиной долго играли на фортепиано. Девушка сидела у инструмента, и музыка лилась из-под ее рук легко, будто она не прилагала никакого труда. Полковник слушал, стоя у камина, а Алексей Михайлович стоял рядом с ней и время от времени переворачивал страницы нот.

Позже, когда гостиная опустела и Николай собирал бокалы, он нашел на столике афишу театра. На ней было напечатано имя: Екатерина Воронова.

Он не сразу понял, что это значит.

Лишь на следующий день, когда повариха сказала, что барышня — известная балерина Императорского театра, до него дошло, почему полковник вчера говорил о предстоящей премьере и почему Алексей Андреевич так внимательно слушал каждое ее слово.

С тех пор имя Екатерины Вороновой звучало в доме часто. Она приезжала не каждую неделю, но достаточно часто, чтобы слуги привыкли к ее присутствию. Николай всякий раз находил повод оказаться поблизости. Он приносил чай, ставил на стол тарелки с фруктами, стоял у двери, когда она разговаривала с Алексеем или со своим будущим свекром. И чем больше он наблюдал за ней, тем сильнее становилось странное чувство, которое сначала он не мог даже назвать.

Она была не похожа ни на одну женщину, которую он когда-либо видел.

В ней было что-то живое, свободное. Она могла вдруг встать среди разговора и пройтись по комнате, могла неожиданно засмеяться или задать вопрос, над которым все будут размышлять весь оставшийся вечер.

Однажды она заметила, что Николай смотрит на нее слишком долго.

— Вы, кажется, любите балет? — спросила она вдруг.

Николай смутился и опустил глаза.

— Никогда не был в театре, барышня.

Она удивилась искренне.

— Никогда?

— Не положено.

Она помолчала и вдруг сказала:

— Это глупость. Музыку ведь слышат все.

И снова засмеялась.

После этого разговора Николай начал собирать афиши. Он находил их возле театра или брал у знакомого из типографии, который иногда приносил старые экземпляры. Он складывал их в жестяную коробку под кроватью и иногда по вечерам рассматривал, проводя пальцем по ее имени.