Анна усмехнулась.

— Вы сейчас шутите?

— Нет.

Он смотрел спокойно, но в глазах его едва заметно сверкнула искра. Анна не понимала, что она значит. Провокация, игра, интерес? Ей вновь показалось, что она видела этот взгляд раньше, но она все еще не могла вспомнить, где и когда.

— Я историк, — ответила она. — Потому что наблюдать мне интереснее, чем участвовать.

— Не верю.

Это было сказано мягко, почти лениво.

— Вы меня совсем не знаете.

— Не нужно знать вас, чтобы это видеть, — ответил он.

— Что именно?

Он чуть наклонил голову.

— Вы из тех женщин, на которых все смотрят, когда они заходят в комнату. И замолкают, когда говорите вы.

Анна коротко и сухо рассмеялась.

— Это не так.

— Просто вы этого о себе еще не знаете. Но скоро поймете.

Анна не сразу нашлась с ответом. Сперва ей хотелось возразить, но что-то внутри очень хотело согласиться.

— Любите говорить загадками?

— Просто хорошо разбираюсь в людях, — ответил он легко.

Она опустила взгляд на письма, стараясь вернуть себе контроль.

— И что же ещё вы «видите»?

Он помедлил, будто взвешивая.

— Вы выбрали архив не потому, что вам интересно прошлое. А потому что боитесь познакомиться с собой настоящей.

Её пальцы замерли, а сердце забилось быстрее.

— А вы часто так разговариваете с малознакомыми женщинами? — спросила она, стараясь вернуть лёгкий тон.

— Нет.

— Почему же со мной решили попробовать?

Его взгляд потеплел едва заметно.

— Испытываю досаду, когда люди так безжалостно лгут сами себе.

Анна усмехнулась.

— Вы пытаетесь мне льстить?

— Я не выношу лести, — сказал он спокойно.

И именно в этой уверенности было что-то обезоруживающее. Она почувствовала, как сердце бьётся чуть быстрее. Слишком быстро для деловой беседы.

— Продолжайте, — сказал он. — Вы ближе, чем думаете.

И ушёл так же тихо, как появился — скользя через дверь, не издав ни звука.

Анна осталась стоять. Пульс бился под кожей, как пойманная птица. Она подняла ворот стальной рубашки к лицу и вдохнула. Она никогда не пользовалась парфюмом.

За три года в Петербурге Анна так и не привыкла, что билеты в общественном транспорте надо сохранять до конца поездки. В ее родном городе автобусов не было — только междугородний маршрут в областной центр. Там все было просто: заплатила водителю, смяла билет и бросила на дно сумки. В Петербурге из-за этой привычки Анна часто раздражала контролеров, пока искала в куче мусора нужную бумажку.

— Девушка, билетик, — раздалось сверху.

Рядом выросла приземистая фигура в багровой жилетке «Горэлектротранса» с черными пружинами вместо волос. Анна автоматически погрузила руку в сумку, вглубь рыхлого археологического слоя из чеков и фантиков. Привычным извиняющимся взглядом она смотрела на контролершу, но в этот раз грозные глаза Цербера вмиг наполнились благоговением на грани восторга.

— Вы… — мечтательно то ли спросила, то ли предположила контролерша.

— Я? — переспросила Анна.

— Представляете, только вчера взяли с супругом билеты на «Эолову арфу».

В подтверждение своего изумления (хоть и неясно, по какому поводу) она положила распахнутую ладонь на грудь, и Анна заметила крупные кольца с янтарем и яшмой, изящными и очевидно недешевыми. Да и сами пальцы были белыми едва тронутые возрастом, будто женщина не работала ни дня в своей жизни.

– Я вас поздравляю, — выдавила Анна с недоумением.

По крыше что-то громыхнуло, свет в салоне погас и через секунду загорелся вновь. Трамвай остановился.

— Приехали! — послышалось из кабины водителя.

Анна посмотрела в окно – ее остановка. Удачно. Снова повернулась к контролерше, чтобы продолжить беседу, но та уже растворилась в толпе пассажиров.

— С ума все что ли посходили сегодня, — проговорила Анна и вышла из трамвая.

Возле дома грелся белый фургончик с помятой дверью – светлое пятно в сумрачной тьме двора с блеклыми фонарями. Вокруг расхаживала соседка Василиса, поколачивая по шинам грязным ботинком. Все соседи знали: если потянуть ее за шиворот серой куртки, обязательно прочитаешь какую-нибудь дорогую надпись. Анна общалась с ней почти каждый день, но до сих пор не знала, кем она работала и почему, при очевидной состоятельности, Василиса ездит на битом фургончике. Она производила впечатление человека, у которого все идет по плану. Это так притягивало и утешало, что никому не было интересно, что это за план.

— Слышишь, стучит? — Василиса наклонилась к капоту, прислушиваясь к двигателю. Она никогда не здоровалась с Анной, просто начинала разговор с середины.

— Я ничего в этом не понимаю, — ответила Анна, для приличия тоже чуть склонившись над машиной.

— Да кто тут понимает. Проще в автосервисе раскладушку поставить.

Она распрямилась и широко улыбнулась Анне.

— Ну ты чего, Анют? Смурная какая-то.

— Плохо сплю, — Анна пожала плечами.

Василиса наклонила голову и прищурилась.

— Мне тут первая свекровь зелья своего наварила, из черноплодки. Сыновья у нее поганые получаются, зато наливки варит волшебные. Стопочка на ночь — и сплю, как младенец.

Василиса улыбнулась еще шире, льдистые голубые глаза сверкнули искрами, прядь светлых волос упала на лицо из небрежного пучка на макушке. Потрясающей красоты женщина, алмаз в алюминиевой оправе.

— Спасибо, может зайду сегодня, — Анна устало улыбнулась в ответ.

Василиса присмотрелась еще пристальнее.

— Не, мать. У тебя лицо в цвет моей куртки. Надо краски нагнать. Садись.

Она открыла пассажирскую дверь. Анна удивилась, как легко подчинилась. Будто белый фургон и горечь черноплодной рябины — единственное, что способно вернуть себя в чувство.

Василиса достала из кузова полуторалитровую пластиковую бутылку с фиолетовой-черной жидкостью.

— Пей, прям из горла. Не бойся, она не крепкая.

Анна открутила крышку, вдохнула.

— Я тут с Юрой в подъезде столкнулась, — сказала Василиса.

— Мы Юрой мы просто дружим, — ответила Анна, предугадывая вопросы. — Он просто приезжал…помочь. Мне было нехорошо.

— Ну да, дружите. Что-то мне подсказывает, что он так не думает.

Обе женщины усмехнулись. Анна повела пальцем по крышке на бутылки, будто наматывая мысль на палец – то ли подбирала слова, то ли обдумывала, стоит ли вообще что-то говорить.

— Я так хотела, чтобы он меня отпустил, — наконец, заговорила она. — А теперь, когда он это сделал, мне стало страшно.

— Тебе просто надо другого мужика найти. Есть кто на примете?

Бутылка хрустнула в руках Анны.

— Ну ты еще спроси, нравится ли мне кто-нибудь в школе, – сказала она с доброй усмешкой.

Они засмеялись.

— Ой, ладно, — Василиса махнула рукой. — Клещами из тебя ничего не вытащишь. Не хочешь — не говори. Пей давай и домой отсыпаться.

Анна сделала глоток. Наливка действительно была хороша — терпкая, сладкая, чуть вяжущая. Вкус был знакомым, как бабушкино варенье летом в деревне, как воспоминание о запеканке из школьной столовой. Только вот откуда она знала именно этот вкус — вспомнить не могла. Она отхлебнула еще глоток, побольше. Наливка обожгла горло.

— Хороша, скажи?

Анна кивнула и ощутила, как кровь подступила к щекам. Воздух стал густой, как горячий сироп. Лобовое стекло дрогнуло, и Анна увидела отражение. Не свое. Высокий пучок, украшенный нитью жемчуга. Узкое лицо. Белая талькованная кожа.

В нос ударил запах гари, салон затянуло дымом. Анна машинально схватила ручку двери и тут же одернула — пластик был раскаленным, на грани плавления, как ручка сковороды в духовке.

— Аня, ты чего? —Василиса взяла ее за плечо.

Анна обернулась и дым рассеялся. Запаха не было. В лобовом стекле не было видно отражения. Только грязный снег, освещенный фарами. Василиса потянулась к пассажирской двери и потрогала ручку.