Анна пока не знала, какому из них верить.

1904 г., поместье Вороновых Вороновы принимали гостей по четвергам. Это был негласный, но неукоснительный порядок, заведённый ещё бабушкой Екатерины: день без официальных визитов, без суеты и светского шума, когда можно было пригласить лишь тех, чьё общество действительно доставляло удовольствие. Дом в такие вечера дышал иначе — тише, свободнее. В гостиной горели не все лампы, лишь несколько, с матовыми абажурами, да камин, от которого по комнате расходилось мягкое, живое тепло.

Екатерина спустилась позже остальных. На ней было простое платье из тёмно-синего муслина, без излишеств, с узкой талией и открытой шеей. Волосы убраны не слишком тщательно — лёгкая небрежность, которую отец не одобрял, но которая делала Екатерину особенно притягательной. В этом доме она привыкла быть одновременно гордостью и предметом спора.

Когда она вошла, Алексей Вяземский стоял у камина, слегка повернувшись к ее родителям, Льву Степановичу и Анастасии Павловне. Высокий, статный, с безупречной осанкой, Алексей был одет сдержанно, без лишнего блеска. Его голос был негромким, но отчётливым; он умел говорить так, что всем в комнате хотелось его слушать.

— Рад снова видеть вас, Екатерина Львовна, — сказал он, слегка склонив голову. — Мы как раз обсуждали вашу последнюю постановку. Признаться, никогда прежде не испытывал такой бури эмоций от балета.

— Благодарю, — сдержанно кивнула Екатерина, и ее щеки залились румянцем.

За ужином больше всех говорил отец — он любил беседы, где можно было проявить осведомлённость и вес. Мать внимательно слушала, иногда вставляя короткие реплики.

Екатерина молчала. Её присутствие в комнате воспринималось как естественное, но ненавязчивое — так, как и полагалось молодой женщине в приличном доме.

— Балет нынче стал слишком заметен, — заметил Лев Степанович, когда кто-то вновь вспомнил последнюю премьеру. — Раньше это было украшением вечеров, теперь – почти самостоятельной силой.

— Времена меняются, — спокойно ответил Вяземский. — Искусство всегда отражает движение эпохи.

— Иногда слишком бурно, — усмехнулся отец. – Сегодня в империи не самые простые времена. Люди должны думать о будущем, а не о развлечениях.

Екатерина подняла глаза и впервые встретилась взглядом с Вяземским. Он смотрел на неё не оценивающе и не снисходительно, а с живым интересом.

— А вы как считаете, Екатерина Львовна? — спросил он её вдруг.

В комнате на мгновение стало тише.

— Я считаю, — ответила она после короткой паузы, — что истинное искусство рождается не из страха, а из свободы. Политика не должна мешать творцам, как и творцам не следует оглядываться на политику.

— Смелая мысль, — сказал Вяземский. — И честная.

Отец семейства откашлялся в смятую в руке салфетку. Супруга погладила его по плечу, неловко улыбаясь.

— Лев Степанович просто беспокоится, что Катенька слишком увлечена балетом, — говорила она. — Право, когда мы отдавали ее в балетную школу, мы и подумать не могли, что…

Она на секунду замялась, и Екатерина тут же воспользовалась паузой:

— Что у меня талант? — с горделивой дерзостью спросила она, прямо смотря в глаза матери.

— Что это будет занимать так много твоего времени, — ответила Анастасия Павловна, прикрывая раздражение мягкостью тона настолько, насколько смогла.

— Я с самого начала говорил, что это плохая идея, — сказал отец, — Когда юная девушка чрезмерно увлечена чем бы то ни было – это может помешать ее семейной жизни в будущем.

Анастасия Павловна едва заметно толкнула мужа плечом.

— Благо, на то она и юная, — спешно перебила она с улыбкой. — Всему свое время. Когда девушка обретает мужа и семью, кровь остывает и максимализм сменяется другими, истинными ценностями.

Екатерина напряглась, но, прежде чем она успела ответить, Вяземский мягко вмешался:

— Простите, но разве брак обязательно должен означать отказ от себя?

В комнате повисла пауза. Мать Екатерины бросила на него быстрый, оценивающий взгляд.

— Не каждая женщина может позволить себе такую роскошь, — сказала она сдержанно, но с вызовом во взгляде.

— Согласен, — кивнул Вяземский. — Но некоторые женщины не созданы для компромиссов. Их попытка вписать в рамки приводит лишь к утрате того, за что их ценят.

Он говорил спокойно, без нажима, словно рассуждал вслух. Вызов в глазах Анастасии Павловны вдруг сменился какой-то задумчивой грустью, будто она вдруг вспомнила что-то, что случилось очень давно, но предпочла об этом забыть. Она отхлебнула чай, и поверх фарфорового края чашки смотрела на мужа – словно ждала, что и он вспомнит о том же, о чем и она. Лев Степанович молча пережевывал шарлотку, не поднимая глаз с тарелки. Фарфор тихо звякал, серебряные ложечки отражали огонь камина. Больше к этой теме не возвращались.

Через некоторое время Вяземский поднялся.

— Благодарю за тёплый приём, — сказал он, пожимая руку отцу и кланяясь матери. — Было приятно провести вечер в вашем доме.

У дверей он задержался на мгновение и обернулся к Екатерине.

— Надеюсь, мы ещё увидимся, — сказал он просто.

Она кивнула, чувствуя, как к щекам приливает тепло. Когда дверь за гостем закрылась, Анастасия Павловна посмотрела на дочь пристально — с той особой внимательностью, которую невозможно обмануть. Вдруг Екатерина вышла из гостиной, словно внезапно вспомнила о чем-то очень важном. Мать и отец переглянулись вопросительными взглядами, но вскоре опустили их обратно к десерту и чаю.

Екатерина догнала Вяземского у лестницы.

— Вы сказали… — начала она и остановилась. — Про искусство. И про женщин.

Он обернулся.

— Да?

— Вы правда так думаете? Или это была вежливость?

Он посмотрел на неё внимательно, будто взвешивая, сколько можно сказать.

— Я думаю, — произнёс он наконец, — что талант – это не украшение жизни. Это её смысл. И если человека пытаются заставить жить тише, чем он может, его ломают.

Екатерина задержала дыхание.

— Даже если речь о молодой девушке, жене, матери? — спросила она.

— Я видел вас на сцене, Екатерина Львовна, — ответил он. — Мужчина, который будет рядом с вами, должен понимать: вы не приложение к его фамилии. Вы – отдельная величина.

Екатерина вздрогнула.

— Вы не знаете моей семьи.

— Не знаю, — согласился он. — Но я вижу вас.

Она вдумчиво посмотрела на него — и позволила себе сказать правду.

— Иногда мне кажется, что меня здесь не слышат, — призналась Екатерина.

Он кивнул, будто подтверждая собственную мысль.

— Вы не из тех, кто создан для тихой семейной жизни, — сказал он. — И вы заслуживаете человека, который будет уважать ваши мечты и гордиться вами.

Эти слова легли на сердце так точно, что Екатерина вздрогнула.

— Вы слишком много позволяете себе, — сказала она, почти улыбаясь.

— Возможно, — ответил он. — Но только потому, что вы позволяете.

Он поцеловал ей руку, поклонился и ушёл, оставив после себя странное чувство. Сзади подошла Анастасия Павловна и положила руку на плечо дочери.

— Он произвёл впечатление, — сказала она как бы между прочим. — Правда ведь?

— Он учтив, — ответила Екатерина ровно.

— Только учтив?

Она подняла глаза.

— Умен. И наблюдателен.

Мать улыбнулась — удовлетворённо.

— Ты покраснела, Катя.

— От жара, — сказала Екатерина, отвернувшись.

Но румянец не сходил с её щёк ещё долго.

— Я закончу с экспертизой через пару дней, — сказала Анна, вскрывая очередной конверт. — Что мне написать в итоговом заключении об измененных письмах? Я ведь не могу рассказать правду Брагину. Но если кто-то заметит их на следующих этапах?

Полозов кивнул, не поднимая глаз от инвентарных листов, над которыми работал за соседним столом.