— Я знаю, что он не святой, — наконец сказала она. — Но мне хочется верить, что он изменился.

— Все мы надеемся, — философски заметила Василиса. — Но мужики не меняются. Ну или им на это нужно лет сто.

Анна подняла глаза и спросила неожиданно серьезно.

— А за сто — меняются, думаешь?

— Может, за сто до них что-то и дойдет, — засмеялась Василиса. — Жаль, они столько не живут.

Анна вздохнула и откинулась на стуле.

— Со мной просто первый раз такое, — мечтательно сказала она куда-то в потолок. — Я чувствую рядом с ним себя… желанной. Особенной. Никто на меня так не смотрел.

— Это как? — спросила Василиса, разливая остатки коньяка по стопкам.

— Как будто кроме меня никого нет. Будто я единственная, кто его понимает.

— О-о-о, — протянула Василиса, — знакомая пластинка. А в нем тебе что нравится?

Вопрос завис в воздухе. Анна не отвечала.

— Ну чего ты, — поторапливала Василиса. — Простой вопрос. Ты говоришь о том, как он смотрит на тебя, как обожает. А сам-то он…Ну… Его-то есть, за что любить?

Вопрос был действительно простым. Но Анна никогда себе на него не отвечала. Почему рядом с ним кипит кровь, почему она дрожит от его прикосновений и тает в его объятиях? Почему, когда он рядом, она будто покидает тело, границы разума, ролей и ярлыков, и ощущает настоящий момент так ярко и остро, как никогда прежде? Почему каждое его слово — врезается в память навечно, каждая минута с ним ощущается, как судьбоносная неизбежность?

— Не знаю, — ответила она, наконец. — Он вроде бы не лучше и не хуже других. Просто есть Он, а есть все остальные. Понимаешь?

Василиса посмотрела на неё долгим, почти трезвым взглядом.

— Это очень плохо.

Обе женщины внезапно разразились смехом — пьяным, гулким, чуть нервным.

— Брось, — сказала Анна, отсмеявшись. — Разве это не настоящая любовь? Когда любишь не за что-то, а просто так.

— Это чушь для первокурсниц, – язык все меньше слушался Василису. – Любишь всегда за что-то. А все остальное – это…

Она морщилась, собирая куском хлеба маринад из пластиковой банки, а вместе с ним – хаотичную россыпь мыслей в связную речь. В итоге лишь махнула рукой, подчеркивая незначительность того, что Анна называла «любовью» — и жест этот был красноречивее любого термина.

— Может, это и правда плохо кончится, — Анна смотрела в окно, где тёмное стекло отражало её лицо. — Но я не хочу бояться. Я хочу верить ему. Я думаю, что мы встретились не просто так.

— Знаешь, что я тебе скажу, — Василиса поднялась со стула и всунула ноги в тапочки. — Не каждая встреча с мужиком должна закончиться совместной старостью. Это я тебе как дважды разведенная женщина говорю. Иногда они приходят, чтобы мы вспомнили, что и без них жилось неплохо.

Анна тяжело кивнула и взялась за пустую стопку.

— Звучит, как тост.

— Ага, только пить нечего. Ладно, мать, я домой.

Василиса уходила так же внезапно, как появлялась. Но всегда оставляла после себя что-то утешающее, как послевкусие от доброго жизнеутверждающего фильма. Анна подумала, что всегда завидовала этому и хотела обладать таким же даром — занимать собой все пространство, при этом не говоря ни слова. И даже покинув его, продлевать свое присутствие. И тут же ей пришла мысль, что именно так ее видел Полозов. Такой, какой она всегда хотела быть.

«Вы из тех женщин, на которых все смотрят, когда они заходят в комнату. И замолкают, когда говорите вы», – эти слова он сказал ей в первые дни знакомства. Возможно, говорил и раньше, в прошлой жизни. А может и в нескольких.

Продлить свое присутствие, к слову, Анне тоже удалось. А вот благодаря Полозову, или вопреки — это еще предстояло выяснить.

Такси высадило её у набережной, где фонари отражались в воде длинными, ломаными дорожками. Вечер был холодный, и воздух пах талым снегом, и люди слонялись вдоль канала в пустых надеждах, что раз наступила весна, что-то хорошее обязательно должно с ними произойти.

Первые надежды разбились у совсем юных молодоженов, стоявших у парапета. Наверное, они хотели свадьбу не как у всех, или у них просто не было на нее денег. Или их родители, умудренные своим горьким опытом, уже поняли, что брак этот обречен, потому и участвовать в этом празднике не захотели. И в знак протеста костлявая девочка с жидкими светлыми волосами и невысокий парень с волчьими глазами стояли в простеньких свадебных нарядах, прикрытых куртками, совсем одни, в холодной ветреной ночи. Она была пьяна и плакала, прильнув к его груди. На белой рубашке новоиспеченного мужа — следы от туши и пятно от красного вина или, что более вероятно, ядовитого коктейля из жестяной банки. Взгляд его не выражал ничего, кроме растерянности и стылой пустоты. И сложно было сказать – вызвано ли это слезами жены, или он был таким всегда.

Анна прошла дальше, и метров через двести увидела картину чуть менее удручающую. Женщина лет сорока благородного вида и утонченной фигуры, стояла в черном драповом пальто, на котором россыпью фианитов сверкала влага. В одной руке тлела сигарета, в другой она держала телефон перед лицом, не прикладывая к уху — вероятно, чтобы не помять безупречную прическу, которую не терзали ни ветер, ни мелкая морось. Она говорила твердо и уверенно, а в ответ лишь изредка издавалось глухое мужское мычание.

— Мне даже сына уже поздно перевоспитывать, хотя это моя работа, — говорила женщина. — Что уж говорить о чужом взрослом мужике. Оставайся самим собой, я не могу тебе запретить. Но таким, какой ты есть, ты мне не нужен.

Она не дождалась ответа и сбросила вызов. Анна замерла за спиной, озадаченно рассматривая женщину. Алкоголь в крови не сразу позволил ей осознать свою бестактность, но, к счастью, незнакомка ее не заметила. Вскоре Анна очнулась, как после гипноза, и двинулась дальше.

Полозов открыл дверь не сразу. Судя по свежему виду, он еще не спал, но явно не ждал гостей. Визит Анны в двенадцатом часу ночи его удивил. Она прошла мимо в квартиру, не снимая пальто.

— Ты пилa? — спросил он негромко.

— Немного.

Он закрыл дверь и прошел за ней в комнату.

— Что случилось? — спросил он.

— Если бы ты оказался снова в том дне, — сказала она вдруг, — что бы ты изменил?

Тишина растянулась. Анна смотрела на него, чуть пошатываясь. Полозов медленно подошёл ближе.

— Ты приехала, чтобы задать этот вопрос?

— Это нормальный вопрос. Тебе ведь нужно прощение, так ведь?

Он осторожно снял с неё пальто, повесил на спинку стула.

— Я никогда не требовал от тебя прощения. Я еще никак тебе не навредил, чтобы ты меня прощала.

— Но через меня тебе нужно прощение Екатерины.

Она говорила с вызовом, но Полозов отвечал ей спокойно.

— Что ты хочешь услышать? Хотел ли я этого пожара? Нет, не хотел. Я лишь хочу, чтобы Екатерина это знала и перестала мучать тебя.

Глаза Анны сверкнули и в них появилось что-то новое, острое. Она ощутила, как ее охватила необъяснимая ярость. Что-то внутри закипало, но Анна сама не могла понять, почему. Будто в нее посадили какие-то новые чувства без корней. Горечь обиды, жажда мести и тлеющее разочарование.

— Легко ждать прощения, когда тебе уже нечего терять, — сказала она. — Но откуда я могу знать, что окажись ты снова там же, в том же дне, ты не поступил бы так же?

— Как? — он поднял бровь.

— Остановил бы отца, вмешался бы, спас её… Меня.

Полозов терпеливо вздохнул.

— Если бы я мог вернуться в тот день, я бы сжёг всё, кроме нее, — говорил он ровно. – Я бы встал между ней и огнём. Но я не могу этого доказать. Ты либо доверяешь мне, либо нет.

Анна опустилась на стул и почувствовала, как ее одолевает смертельная усталость. Он опустился рядом с ней на колени и взял ладонь.

— Ты уже начинаешь помнить, — сказал он тихо. — Ты уже становишься ею. Поэтому тебе страшно. Ты злишься. Это нормально. Но ты должна верить мне.