— Анна, — прозвучал в голове его низкий голос.

Он сказал это ей, но имя было будто чужое, хоть и ее так часто называли. Но ее настоящее имя — Екатерина. Да, однозначно Екатерина.

Она была рождена Екатериной, крещена Екатериной, помолвлена Екатериной. Екатериной и отпета.

— Я погибла Екатериной и воскресла Анной, — сказала вдруг она собственному отражению.

Это осознание пришло внезапно, и она произнесла это вслух — твердо и холодно, чтобы не потерять снова. Картины прошлого пронеслись в памяти, но уже последовательно и ясно, будто кто-то отмотал назад пленку, на которой рассыпался карточный домик. Она опустила взгляд на стопку бумаги, села за стол и взялась за перо. Она точно знала, что должна была сделать. Знала, что вся ее жизнь, обе жизни — вели ее к этому столу, к этому моменту. К письму, которое ей нужно было написать.

Она положила перед собой лист и обмакнула перо в чернила.

Мой дорогой Алексей,

Как бы мне хотелось, чтобы мне никогда не приходилось писать всех этих писем. Раньше мне казалось, что у слов есть сила. Что они могут все изменить. Исправить ошибки, залечить раны, построить разрушенное, разрушить построенное. Теперь, когда мы стали узниками слов, которые сказаны либо слишком поздно, либо не сказаны вообще – я понимаю, что смысл вовсе не в них. Истина – всегда в сердце. И она не нуждается в том, чтобы быть произнесенной.

Я считала себя преданной, а тебя — предателем. Считала, что ты причинил мне боль, за которую должен был поплатиться. И даже теперь, когда я знаю правду, когда знаю, что ты хотел меня спасти, но твои слова, будь они прокляты, не были мной услышаны вовремя — я знаю, что это все равно ничего бы не изменило.

Я больше не считаю тебя виноватым. Но и себя — тоже. У той Екатерины, что по собственной воле выпила яд, не было другого пути. Та женщина, которой я была тогда — не видела смысла без любви. Оставшись в живых, я была бы обречена на вечные страдания, как преданная женщина, отвергнутая не только обществом, но и тобой. Я сама нарекла тебя и своим спасителем, и своим палачом. Екатерина, что погибла в тот роковой вечер в гримерке горящего театра, всего лишь выполнила свое предназначение.

Однако признать и принять его ей не хватило духа. Я осталась жить здесь, в этой комнате, с чернилами, которые никогда не высыхали, и словами, которые не дают уйти. И писала письма больше века, не желая признавать, что я сама выбрала быть жертвой. Сама выбрала быть преданной, заслуживающей отмщения. Желание отомстить тебе, наказать — не давало моей душе успокоиться, отпустить и себя, и тебя.

Но теперь я другая. И я пишу это не для того, чтобы обвинить во всем только себя. Ты совершил подлость. Но твое самолюбие не давало тебе признаться в этом, как мне мое — не позволило посмотреть в глаза собственной слабости. Все трое — ты, я и Николай — прокляты за то, что каждый из нас солгал самому себе. Каждый из нас считал себя жертвой, но на самом деле был палачом.

Я не держу зла. Я знаю, что ты не мог поступить по-другому. Знаю, что тогда это казалось лучшим выходом для нас обоих.

Я прощаю тебя. Но это не значит, что я продолжаю любить. Я думала, что люблю даже в ненависти и злобе. Думала, что любовь выше обиды и предательства, что любить можно с болью, что боль и любовь могут жить рядом в одном сердце.

Но это не так. Любовь — это выбирать человека, даже когда это кажется невозможным. Ты не выбрал. А значит, я не могу верить в то, что окажись ты снова перед этим выбором, ты не поступишь так же. Я не могу верить в твою любовь. И тебе обманываться не стоит. Все, что было между нами – в той жизни, и в этой — было прекрасно. Но это не было любовью. Теперь я это точно знаю.

И это не наказание и не прощение. Это просто конец. Я тебя отпускаю. И ты меня отпусти.

Надеюсь, это мое последнее письмо. Нет, я уверена, что последнее. Потому что в моем сердце больше нет слов.

Я хочу покоя. И тебе его желаю. Твоя Анна. Твоя Екатерина.

Она аккуратно отложила перо и провела ладонью по бумаге. В этот момент она почувствовала, как пространство вокруг начинает меняться. Не резко, без толчка, без страха — как будто комната перестала удерживать ее, потому что в этом больше не было необходимости. Она закрыла глаза. И сознание ее снова растворилось в вечности.

Анна проснулась резко, будто ее выдернули из глубины. Несколько секунд она лежала неподвижно, глядя в потолок, и пыталась понять, где находится. Комната была знакомой: бледные стены, занавеска, чуть сдвинутая к окну, стул с брошенным на спинку платьем. Всё было на своих местах, как и вчера. Или как всегда.

Она села на кровати, провела ладонью по лицу. Пальцы были тёплые, живые. Значит, она здесь. Значит, всё это… закончилось?

Слово показалось странным. Слишком простым для того, что произошло. Анна встала, накинула халат и пошла на кухню. Включила чайник, привычным движением поставила кружку на стол. Вода зашумела почти сразу, и этот звук вдруг оказался важным — обычным, бытовым, возвращающим в реальность лучше любых мыслей.

Она подошла к окну. Серый асфальт, припаркованные машины, кто-то выгуливал собаку, у подъезда курили двое мужчин и о чем-то спорили, размахивая руками. Ничего не изменилось. Мир не рухнул, не перевернулся, не начал заново. Он просто продолжал жить.

Анна прислонилась лбом к холодному стеклу. Она помнила всё. Не обрывками, не снами, не чужими историями — целиком. Как будто две жизни наконец сложились в одну, и от этого стало не легче и не тяжелее, а… яснее.

Чайник щёлкнул. В этот момент раздался звонок в дверь. Анна уже знала, кто это. Она медленно прошла в коридор, остановилась на секунду перед дверью, будто давая себе возможность не открывать. Потом всё-таки повернула ключ.

Юра стоял на пороге, с чуть растрепанными волосами и каким-то странным выражением лица — сосредоточенным и растерянным одновременно.

Они смотрели друг на друга молча. Не нужно было спрашивать, не нужно было объяснять. Это было видно сразу — по взгляду, по тому, как он стоял, чуть сдвинув плечи, будто держал какой-то груз.

— Ты была там? — тихо спросил он.

Анна кивнула. Он провёл рукой по лицу, выдохнул.

— И что все это значит?

Она не ответила сразу. Постояла, глядя на него, потом чуть отступила, давая пройти.

— Надо ехать к Андрею, — сказала она.

Юра не стал спорить. Они почти не разговаривали по дороге. Анна смотрела в окно и наблюдала за городской жизнью, не думая о том, что увидит дома у Андрея. Она была уверена. Она знала.

Квартира была не заперта. Анна остановилась на секунду у двери, будто прислушиваясь, потом вошла. Юра неуверенно пошел за ней. Всё было на месте. На коврике стояли его ботинки, на вешалке висело пальто, будто хозяин был дома, но звуков не было.

— Андрей? — позвала она, хотя уже знала, что никто не ответит.

Они прошли в комнату. Анна сразу же бросила взгляд на стол, на котором лежало письмо. Она остановилась, будто наткнулась на невидимую преграду, потом медленно подошла. Взяла лист, узнала свой почерк раньше, чем успела прочитать первую строчку.

Юра подошёл ближе, заглянул через плечо.

— Что это? — спросил он.

Анна читала молча. Лицо её не менялось, только взгляд становился спокойнее, словно каждая строка ставила что-то на место. Это было письмо, которое она написала несколько часов назад. Она понятия не имела, как оно попало сюда, но точно знала, что найдет его здесь.

Она опустила лист.

— Всё получилось, — сказала она тихо. — Всё закончилось.

Юра посмотрел на неё.

— В смысле?

— Он больше не вернётся, — сказала она.

Юра отвёл взгляд, кивнул, но без облегчения.

Они постояли ещё немного в тишине, потом он вдруг усмехнулся — коротко, без радости.

— Забавно, — сказал он. — Я всё это время думал, что спасаю тебя от него.