Она взяла верхнее письмо и раскрыла. Строки были написаны тонкими чернилами, почерк нервный и наклонённый, как травинки под ветром.

«…он сказал, что забвение — это милость. Но с ним я будто забываю, кто я такая. Если это милость, пусть Господь возьмёт её обратно».

Перечитала. Она была уверена, что видела это письмо вчера, но ощущения изменились —будто текст стал тяжелее, гуще, ближе к телу.

Скрип двери разрезал тишину. Анна вздрогнула и обернулась.

В проёме стоял мужчина с прямым, резким лицом, будто вырезанным из мрамора. Крошечные капли воды усеивали его с головы до ног — гладкие темные волосы, черное пальто кожаные ботинки и пол вокруг них. Он принес с улицы холод и запах мокрого камня – и от этого в архиве повеяло свежестью.

— Анна Львовна? — спросил он.

Она молча кивнула.

— Полозов Андрей Алексеевич, куратор фонда, — он подошёл ближе, не торопясь. — Мне сказали, вы работаете с коллекцией Вороновой.

Он протянул руку — она сняла перчатку и пожала его пальцы. Ладонь была холодная, сухая. Внутри что-то болезненно дёрнулось.

— Да. С понедельника, — ответила она. — Экспертиза предварительная. Попробую определить ценность комплекса.

— Ценность всегда субъективна, — Полозов произнес эту простую мысль так, будто кто-то должен был ее за ним записать. — Иногда важнее не то, что написано, а зачем.

Анна выдохнула глухую короткую усмешку — беззлобную, но ироничную.

— Я рассмешил вас?

— Нет, просто не люблю патетику. Предпочитаю факты.

— Это забавно, — сказал он тихо. — Раньше вы были другой.

— Раньше? — Анна удивлённо подняла брови. — Не помню, чтобы мы встречались.

Он смотрел на нее, будто не сказал ничего необычного. Анне показалось, что он что-то ищет в её глазах.

— Вы уверены? — спросил Полозов.

Мраморное лицо не дрогнуло. А вот уверенность Анны пошатнулась – хоть она и старалась не подать вида, но дрожащий контур зрачков ее выдавал. Зато теперь Полозов дал ей право рассмотреть себя получше — и она им воспользовалась. Вспоминая, где они виделись раньше, она мысленно перебирала события прошлого. Но человека по имени Андрей Полозов не было ни в одном из них. И все же, на его вопрос она не могла ответить утвердительно.

— Простите. Наверное, мне показалось, — сказал он спустя недолгую, но вязкую паузу.

Он мягко улыбнулся и жесткие линии его силуэта будто тоже смягчились. Анне показалось, что даже воздух, еще мгновение назад холодный и натянутый — разрядился и потеплел.

«Язык тела, как у картежника или политика», — подумала Анна позже, прокручивая эту встречу в памяти по пути домой.

Полозов взял одно из писем. Не то, что было у неё в руках, а следующее, из пачки.

— Если понадобятся дополнительные материалы — обращайтесь, — продолжил он. — Я буду в соседнем кабинете. С этими письмами нужно быть осторожнее.

Она не успела спросить, что он имеет в виду — он уже повернулся и вышел. Дверь тихо закрылась.

Наступила тишина — такая полная, что Анна услышала собственный пульс.

Она снова взглянула на письмо. Прямо под последней строкой, аккуратно, тем же почерком, но чуть темнее, чем вчера, появилась новая фраза. Анна была абсолютно уверена, что её не было.

«Он всегда приходит прежде, чем случится непоправимое…»

Её пальцы задрожали. Она моргнула — и на секунду показалось, что буквы дрогнули, будто написаны свежими чернилами.

В фойе Института стоял автомат с кофе — черный пластиковый гроб с облезлой серебряной панелью. Он не работал уже семь лет, но никто его не выбрасывал. Сначала говорили, что придёт мастер. Потом говорить перестали, но продолжали верить. А потом просто привыкли, что он просто есть, как чучело волка в краеведческом музее.

Каждое утро кто-нибудь всё равно пытался нажимать на кнопку «латте». Сегодня этим «кто-нибудь» оказалась Анна.

Она смотрела, как экран автомата вспыхнул зелёным. Из внутренностей машины вывалился одинокий пластиковый стаканчик и покатился по полу, оставляя дребезжащий след.

— Аннушка, ну ты чего? Он же не работает, — рядом остановилась секретарь отдела, Татьяна Андреевна, маленькая женщина с прической-одуванчиком и пакетом, полным банками с домашней аджикой, которые она постоянно кому-то приносила.

Анна обернулась с пустым взглядом, будто только что очнулась после гипноза, и вежливо улыбнулась.

— Показалось, что в нем появились признаки жизни.

— Да ну что вы, — махнула рукой Татьяна. — Он как наша аспирантура. Только делает вид.

И ушла, звякая банками.

Анна осталась с автоматом один на один. И вдруг ей показалось, что от автомата потянуло гарью, а экран моргнул еще раз. Очень быстро — как мигает лампочка, когда в доме делают проводку. Она моргнула в ответ, но автомат погас уже навсегда.

В конце бледно-желтого коридора Анну ждал профессор Брагин, заведующий кафедрой истории XVIII века. Дверь была приоткрыта. Она постучала кончиком пальца.

— Входите, Анна Львовна, — раздался изнутри голос, низкий и уверенный, как голос диктора старого радио.

Брагин сидел за массивным столом, заваленным книгами и картотечными ящиками. Ему было не больше пятидесяти, и глаза его были светлыми и ясными, а ум – острым и цепким. Но его длинные коричневые пальцы будто старели быстрее, чем он сам. Вероятно потому, что им слишком часто приходилось отпирать ржавые замки истории. Брагин аккуратно, как десертную ложечку, держал ими лупу и рассматривал хрупкий желтый документ, прищуривая глаза через толстые линзы очков.

— Вы хотели меня видеть, — сказала Анна.

— Хотел, — он откинулся в кресле и переплёл крючковатые пальцы. — Расскажите, как продвигается работа.

Анна колебалась. Она знала, что не нужно говорить про запах лаванды, про кошмары, про дрожь воздуха. Но ей нечего было сказать, кроме этого.

— Медленно, — наконец ответила она. — Письма сложные. Эмоциональные. Но пока, если честно, ничего исключительного.

— Пока, — повторил он, будто ставя закладку в её словах. — Понимаю. Но вы должны знать: этот комплекс — потенциально одна из самых значимых находок за последние десятилетия.

— Письма балерины? — Анна приподняла брови. — С художественной ценностью… возможно. Но научной?

Брагин едва заметно усмехнулся уголком рта — не так, как улыбаются, когда шутят, а как улыбаются, когда уже знают правильный ответ.

— Да-да, именно письма балерины. Но дело не в романтической переписке, Анна Львовна. Воронова была связана с очень влиятельной фигурой своего времени. И с одним событием, которое тогда вызвало большой резонанс. То, что нам удалось идентифицировать автора писем, — уже редкость. Но если удастся восстановить обстоятельства её гибели… Исторический след может быть значимым.

Он выждал паузу.

— Для института это возможность, которая не повторится. — Он говорил мягко, вежливо, но каждое слово ложилось точно, как гвозди. — Мы боремся за финансирование, за право вести дальнейшие исследования. Если вы справитесь — это будет весомая статья в общий актив. Для всех нас.

Анна кивнула, но руки у неё дрогнули под столом.

— Я постараюсь, — сказала она.

Брагин наклонил голову чуть набок — жест, похожий на внимательность, но слишком выверенный, чтобы быть искренним.

— Нам нужно быть уверенными, Анна Львовна. — Он говорил тихо, почти заботливо. —Такие материалы не ждут, и их заберут другие, если мы позволим себе сомневаться.

Анну обдало холодом, хотя в кабинете было тепло.

— Анна Львовна, — он смягчил тон, будто заметив собственную резкость. — Архив — штука непростая. Особенно, когда речь идёт о сильных эмоциях. Хотите — возьмите небольшой перерыв. Но не затягивайте, прошу. Время очень чувствительно к промедлению.

Он улыбнулся — без тени укора.

Она поднялась, и в этот момент рукав рубашки чуть сдвинулся, обнажив запястье. На коже, там, где утром обожглась, проступила странная отметина — не ожог, а будто след чернил. Тонкая чёрная линия, похожая на штрих, который ставят на письмах, чтобы отметить место, где нужно сделать паузу.