— А если я не смогу?

В одно мгновение его взгляд похолодел, хоть и в лице не дрогнул ни единый мускул.

— Если ты не готова, — сказал он, — ты можешь уйти. Я тебя не держу.

От его ледяной сдержанности гнев Анны сменился страхом. Он не пытался ее убедить, не давал клятв — а значит, полностью отдал ей ответственность за ее выбор. Оказалось, что к этой свободе она была не готова. К глазам подступили слезы.

Она положила вторую ладонь ему на руку и внимательно посмотрела на него. При знакомстве его лицо казалось совершенным, но при близком рассмотрении становились заметны изъяны. Над левой бровью был маленький белесый шрам. Сколько ему лет? Десять, сорок, сто? Казалось, что она когда-то она видела его свежим. И морщинки в уголках глаз, которые были видны только когда он улыбался или пытался распознать мелкий почерк во время работы. Их тоже раньше не было, она это точно помнила.

Зато его руки не менялись. Сильные, уверенные, но всегда — нежные, когда он касался ее, даже если они ссорились. Как она любила все это.

Любила.

Любила еще до того, как встретила, когда узнала. Ее душа, душа Екатерины, любит его даже сейчас, спустя столько лет. Иначе можно ли столько лет носить в себе боль, если не любишь? Можно ли ждать прощения от того, кто был просто случайным гостем? Нет, боль может причинить только тот, кого любишь. Для остальных мы неуязвимы. А любовь нужно беречь и бороться за нее. Это Анна уяснила совершенно точно.

Она припала к его груди, и он крепко обнял ее.

— Как же ты мне дорога, — прошептал он ей на ухо.

Анна задрожала, сердце выпрыгивало из груди. Она прижималась к нему все сильнее, но этого все равно было мало. Ей хотелось раствориться в нем полностью, будто только это освободит ее от страданий.

Она вдруг подняла глаза.

— Между нами… — спросила она шепотом, — тогда. В той жизни. Между нами что-то было?

Полозов покачал головой.

— Нет. Мы ждали свадьбы.

Она поджала губы в легкой улыбке.

— Не верится, да? — усмехнулся он едва заметно в ответ. — Сейчас я сам не понимаю, как мне хватило воли. Я был так молод, и мы оба так хотели этого. Но в те времена целомудрие не было подвигом. Все так жили. Ну или старались жить.

— А потом? — спросила Анна. — В других… воплощениях?

Полозов отвернулся, будто увидел что-то за её плечом.

— Только в первый раз — он сделал паузу. — Я ещё не понимал, что происходит. Я решил, что Господь дал мне шанс. Послал её ко мне снова — чтобы я исправил то, что не сумел тогда.

Анна слушала, не двигаясь.

— Она была точной копией Екатерины. Я сразу ее узнал. Это было уже после революции, письма чудом уцелели и оказались в ее доме. Между нами сразу вспыхнули чувства, в этот раз я не тянул. Мы поженились. Пожар начался в брачную ночь. Прямо в спальне. Я пытался вывести ее, но она вцепилась в кровать….

Он говорил туго, тяжело дышал. Глаза смотрели куда-то в пустоту, будто в них восставали картины прошлого, которые он надеялся рассеять.

— Она кричала мое имя, проклинала. И этот взгляд… Безумный, одержимый взгляд. Я понял, что это Катя, настоящая. Я не пытался бежать, принимая кару. Тогда я узнал, что бессмертен. А она — нет…

Анна слушала, задержав дыхание.

— С тех пор я боялся сближаться. Я не знал, что именно повторит пожар. Да и сейчас не знаю наверняка.

Анна спустилась с кресла на колени, поравнявшись с ним взглядом. Он вопросительно посмотрел на нее, и она положила провела ладонью по его щеке.

— Ты говорил, что в этот раз всё должно быть иначе.

— Да.

— И что я не должна бояться, — она говорила уверенно, но голос ее дрожал.

— Анна…

Впервые она видела в глазах Полозова столько смятения, и это распалило ее еще сильнее. Она склонилась к нему первой и поцеловала. Он ответил ей сразу же, – жгучей, нетерпеливой взаимностью, – которую слишком долго сдерживали в узде.

Анна положила пальцы ему на грудь, взявшись пальцами за верхнюю пуговицу рубашки. Андрей мягко взял ее за запястья и отстранился, но не очень далеко.

— Ты уверена?

— Нет, — честно ответила она. — Но я не хочу больше жить в ожидании.

Анна не знала прежде, что так бывает. Но оба знали: когда это случится с ними, будет именно так. А возможно ли по-другому, когда между вами — больше века крика и тишины, боли и страсти? Может ли это быть наслаждением, понятным любым другим влюбленным? Да и можно ли назвать это таким избитым словом «наслаждение» , когда в каждом объятии, в каждом поцелуе вложена пестрая гамма противоречевых чувств за сто двадцать лет — чистейшая любовь, порочное желание, авторитетное владение и безропотное подчинение?

Позже, когда Андрей уснул, Анна лежала рядом и смотрела в темноту. Она ждала запаха дыма, треска, хоть какого-нибудь знака приближающейся беды. Но в комнате было тихо. И от этого ей было еще страшнее.

Петербург, весна 1904 года

Репетиция в театре началась пятнадцать минут назад, но Екатерина шла из гримерной не спеша. У дверей она на секунду прислушалась и тихо впорхнула в зал, пока другие артисты репетировали первый акт, в котором она не участвовала. Готлиб Карлович, балетмейстер, стоял в проходе первого ряда лицом к сцене, не заметив опоздавшую.

Екатерина бесшумно села на третий ряд, за спинами двух балерин, которые тоже ждали своего выхода. Девушки о чем-то шептались.

— …даю руку на отсечение, что свадьбы не будет, – говорила Ольга, с которой Екатерина училась в балетной академии. — Вяземским такой позор не нужен.

Екатерина поняла, что речь о ней, и подалась чуть ближе, стараясь не издавать никаких звуков.

— Я слышала, что доказательств пока нет, кроме показаний Липатова, — шепотом ответила Натали, молодая и подающая большие надежды балерина. — Возможно, он перед казнью просто решил потопить своего врага напоследок.

— А если докажут? — заговорщицки прищурилась Ольга.

— Ну, тогда надеюсь, что Алексей Михайлович успел получить то, что полагалось ему после свадьбы.

Головы девушек вжались в плечи в тихом смешке.

— А ты, я смотрю, сильно за него переживаешь, — игриво сказала Ольга и толкнула подругу в плечо.

— Конечно, столько времени потратил на дочку предателя. Обидно, если зря.

— Вот теперь — блестяще! Так бы сразу! — прогремел по залу голос Готлиба Карловича, когда артисты закончили действие. — Давайте сразу ко второму акту. Только пришла ли наша прима…

Он повернулся в зал и сразу же поймал взглядом фигуру Екатерины, которая уже поднялась с места. Готлиб Карлович, высокий, сутулый, с длинной шеей и выступающим кадыком, стоял в свете рампы, как сухая цапля, и развел руками в театральном изумлении.

— Мадемуазель Воронова. Смею ли я верить в наступление того дня, когда вы явитесь на репетицию вовремя?

Екатерина с гордой королевской улыбкой смотрела на преподавателя и скользнула взглядом вниз, на танцовщиц, которые только что ее обсуждали. Девушки растерянно смотрели друг на друга, не решаясь поднять глаз.

— Прошу прощения, — ответила Екатерина. – Больше не повторится.

Балетмейстер окинул взглядом всех артистов, которые находились в зале.

— Господа, повторяю в последний раз. Если вы не участвуете в сценах, которые запланированы на репетицию — вы все равно должны быть здесь ровно в девять. Все, — последнее слово он подчеркнул со значением. — Мне не нужны артисты, которые механически отрабатывают программу. Мне нужно, чтобы вы понимали произведение целиком. Чувствовали его, проживали от начала до конца. Только в этом случае то же самое произойдет и со зрителем. Ist das klar?[1]

На последнем вопросе он вновь посмотрел на Екатерину.

— Да, — спокойно сказала Екатерина. — Надеюсь, моё опоздание повлияет на постановку не сильнее, чем увлечённость артистов светскими сплетнями.

Она вновь бросила взгляд на девушек спереди. Обе опустили глаза. Готлиб Карлович поднял бровь, но не прокомментировал высказывание. Вероятно, и он уже знал, о каких сплетнях идет речь.