Анна невозмутимо смотрела на журналистку. Брагин замер, и одному Господу Богу было известно, какие эмоции скрывали его остекленевшие желтые глаза. Журналистка улыбнулась краем рта и повернулась на оператора. Он, скрыв руку за камерой, изобразил пальцами движение ножниц.

— Благодарю вас, Анна Львовна, — сказала журналистка и улыбнулась уже обеими половинами рта.

В этот момент Анна заметила, как по коридору проходил Юра вместе с той девушкой, которую она видела из окна. Та что-то говорила, смеясь. Он наклонился и легко поцеловал её в висок — жест привычный, почти домашний. Внутри Анны что-то резко, неприятно сжалось.

— А вот, кстати, и мой напарник, — окликнула его. — Юра!

Он обернулся. Девушка рядом замерла. Перевела взгляд с Анны на него.

— Здравствуйте, Юрий! — сказала журналистка. — Можно взять у вас небольшой комментарий по делу Вороновой?

Юра растерянно посмотрел на нее, на Анну и особенно — на Брагина. Тот закрыл глаза и одобрительно махнул рукой. Анна же смотрела на девушку Юры. Та с недоумением наблюдала за происходящим.

— Да я… Еще толком не успел вникнуть… — мямлил Юра.

— Кстати, интересный факт, — сказал Брагин. — Анна и Юрий — не только коллеги, но и бывшие супруги. Не знаю, нужно ли говорить об этом...

Журналистка заинтересовано вытянулась. Оператор тронул ее за плечо и постучал пальцами по запястью. Та поняла сигнал.

— Боюсь, хронометраж сюжета уже не позволит. Но мы обязательно вернемся, когда найдете что-нибудь интересное. Вы же позовете?

— Обязательно! Позвоним вашему каналу в первую очередь, — сказал Брагин и протянул руку съемочной группе. — Было приятно познакомиться.

Пока все обменивались любезностями, Юра отвел Анну в сторону.

— Ты это сейчас зачем? — спросил он тихо.

Анна пожала плечами.

— А что такого?

Он хотел что-то добавить, но вдруг понял, что уже неприлично долго задерживает свою спутницу и, извиняясь, ушел вместе с ней.

Анна осталась одна в коридоре. Сердце билось быстро и яростно, но лицо будто бы само расплылось в торжествующей улыбке.

Сны все еще приходили, но не всегда были кошмарами. Иногда Анне просто виделись события из жизни Екатерины: репетиция концерта в театре, шумный день премьеры, завтрак в поместье, с фарфором и накрахмаленными салфетками. Часто снилось, как она сидит за дубовым столом в спальне с высокими потолками и пишет письма, которые накануне читала наяву.

Но даже такие безобидные сцены оставляли жутковатое послевкусие своей чрезмерной натуральностью. Тепло от фарфора чашки на кончиках пальцев, запах потушенной свечи, кисло-сладкий вкус яблочного пирога — даже наутро органы чувств еще некоторое время носили в себе эти ощущения. Единственное, чего в этих снах не было, — лиц. Голоса тоже всегда ускользали, будто их стирали намеренно, оставляя лишь движения, жесты, прикосновения.

Впрочем, она начала привыкать. С каждым днем границы между сном и явью различались все меньше, но Анна училась с этим жить. В некоторые утра она открывала глаза и не сразу понимала, где находится. Смотрела на потолок, на шторы, на батарею — и ждала, когда эпоха подскажет себя мелочью. Ей требовалась секунда-две, чтобы вспомнить: фен, стеклопакеты, зарядник в розетке. И всё равно иногда она вслушивалась в тишину, ожидая шороха платьев за дверью или плеска воды в тазу, как будто в доме есть прислуга.

Иногда ей снился Вяземский. Прогулка вдоль воды, где лёд уже начал темнеть, а воздух был густым от приближающейся весны. Его теплая и твердая ладонь на талии. Вальс на приёме, когда пальцы одной его руки сжимают ее ладонь, а другой — скользят чуть ниже, чем позволяют приличия, и это заметно только ей одной. Он наклонялся к её уху и говорил что-то тихо, так, что слова тонули в музыке, но смысл был ясен без них. Она чувствовала его дыхание, запах кожи и табака, тяжесть его внимания.

В этих снах, будучи Екатериной, она любила его и желала его с какой-то новой, не знакомой прежде силой. Ни к одному мужчине в своей жизни Анна не испытывала таких чувств. Как и у других персонажей снов, она не видела лица, не слышала голоса. Но каждый раз, когда он появлялся, ей хотелось, чтобы это длилось бесконечно. Раствориться в его прикосновениях, позволить ему вести, не думая о последствиях. Это были единственные сны, в которых она не сопротивлялась. До тех пор, пока всё неизменно не заканчивалось огнем, и она не просыпалась с привкусом пепла на губах.

В ночь после разговора с Полозовым в архиве, Анна впервые не видела снов. Даже ожог не беспокоил ее днем — хотя всю последнюю неделю он ныл и обжигал, будто кто-то время от времени прикладывал к нему уголек. Она предположила, что на нее хорошо повлияли выходные в Выборге. Она не работала с архивом Екатерины почти два дня, — кроме того часа в гостиной у Юры, когда она показывала ему вынесенные письма.

В понедельник утром, после интервью в коридоре института, Анне нужно было идти в архив, но она решила подарить себе еще один выходной. Она знала, что Брагин не контролирует ее посещения, и впервые решила злоупотребить его доверием. По пути домой, пересекая размокшие мартовским солнцем тротуары Петербурга, она вдруг осознала, что никогда прежде не позволяла себе подобных вольностей. Не нарушала правил. Решение не идти в архив родилось как-то само собой, без колебаний и попыток оправдаться. Просто ноги сами понесли ее домой.

Анна не знала, чего боялась больше: то ли снов, то ли той Анны, которой она постепенно становилась. Ей хотелось побыть наедине с собой, подальше от писем, чтобы уловить хоть какой-то контакт с реальностью.

Но было и еще кое-что, чего она стремилась избежать — встреча с Полозовым. Последний разговор с ним поднял такую бурю чувств, от страха до злости, что встретиться с ним было страшнее, чем остаться наедине со своими кошмарами. Она решила: будет правильно, если в следующий раз они увидятся уже на балу, где он обещал рассказать ей правду.

Придя домой, Анна позвонила Брагину. Сказала, что плохо себя чувствует и нуждается в небольшой передышке.

— Я могу взять отпуск за свой счет до конца недели? — спросила она выцветшим голосом. — Обещаю, что все наверстаю, когда немного приду в себя.

— Хорошо, Анна Львовна, восстанавливайтесь, — в его голосе было и огорчение, и сочувствие. — Но я надеюсь увидеть вас на балу, вы же придете?

— Конечно, к пятнице я точно буду в порядке.

«Это событие я точно не пропущу», — подумала она про себя.

Она приняла горячую ванну, приготовила легкий ужин из индейки и овощей, выкурила несколько сигарет на подоконнике (она курила крайне редко и обычно ее едва хватало даже на половину сигареты) и легла спать.

А сны все же вернулись. Танцевальный зал, затянутый дымом, фортепиано без пианиста играет кадриль. На паркете — квадрат из четырех безликих пар. Она стояла в стороне и чувствовала горячую пульсацию ожога на запястье. Кто-то подошёл сзади и положил руки ей на плечи. Она не обернулась — знала, кто это.

— Ты дрожишь, — сказал он тихо.

Его ладони скользнули ниже, прижимая её к себе. Она чувствовала его тело, твёрдое и нетерпеливое, и вместо страха в ней поднималось тягучее, опасное желание. Он наклонился, коснулся губами её шеи — и в этот момент зал вспыхнул.

Анна проснулась с глухой головной болью, как после удара через подушку. В комнате пахло лавандой. Запах был тонкий, почти невесомый, но цепкий — держался за воздух, как за ткань.

Телефон зазвонил почти сразу.

— Доброе утро, — сказал Юра. — Я уже выезжаю. Заехать за тобой?

Анна медленно села в кровати, прижимая ладонь ко лбу.

— Я забыла тебе сказать… Я взяла отпуск, до конца недели. Поработай пока без меня.

— Что случилось?

— Все нормально, просто у меня кончились силы. Брагина я предупредила.