Иногда мне кажется, что я сама всё выдумываю, что это лишь след от тех тревог, которые принесла в наш дом эта ужасная история с папенькой. Теперь, когда всё, слава Богу, позади, я должна быть спокойна, благодарна и счастлива. И всё же в душе у меня поселилось какое-то ожидание, как будто перед грозой, когда ещё тихо, но уже нельзя не чувствовать, что воздух изменился.

Он не оставит меня, я знаю это. Я вижу, как он смотрит, как держит мою руку, как говорит о будущем — пусть и не так определённо, как прежде. Просто ему нужно время. Ему трудно, и я должна быть терпелива. Любовь ведь в том и состоит, чтобы верить и ждать, не требуя доказательств каждую минуту.

Ты скажешь, что я опять всё оправдываю. Может быть. Но разве можно иначе, когда любишь?

Юра опустил письмо на стол и провёл рукой по лицу. Тихо закипал чайник, но он его не слышал. Он смотрел на хрупкий желтый лист и думал о прочитанном. Он увидел что-то мистическое в том, что из всех писем он взял именно это. Но тут же усмехнулся собственной мысли — стоит ли удивляться чему-то мистическому, когда еще несколько часов назад разговаривал с человеком, больше века охраняющим временную петлю?

В письме Екатерины он узнал Анну. Ощущения и сомнения, которые тут же сглаживаются, страх — и сразу же оправдания. Если что-то не сходится — значит, ты просто не до конца видишь. Если человек отдаляется — значит, ему тяжело, и нужно подождать. Если он не говорит прямо — значит, есть причина, которую нужно уважать. Ни одного вопроса, который доводился бы до конца, ни одного требования. Только вера, которая сама себя подпитывает. Он вспомнил, как Анна смотрела на Полозова в архиве — внимательно, чуть затаённо, словно боялась спугнуть. Или боялась его самого?

Усталость накатила резко, тяжёлой волной. Он собирался ещё перечитать письма, но вместо этого отнёс их в комнату, положил на стол рядом с кроватью и лёг поверх пледа, не раздеваясь.

Он стоял в полутёмном коридоре, у двери, прижатый к стене так, будто сам был ее частью. Деревянные панели холодили спину, и откуда-то тянуло слабым запахом воска и старого лака. Юра не сразу понял, где он. И не сразу — кто он.

Он чувствовал свои руки — грубые, массивные, с заусенцами на пальцах. Чувствовал, как неудобно сидит на плечах сюртук, как воротник натирает шею. Он стоял у двери и слышал приглушенные, но отчетливые голоса.

Юра прислушался.

— Наш государь, — звучал старший голос, ровный, холодный, — слишком склонен к милосердию, когда речь идёт о людях, к которым он питает личное расположение. Все-таки годы за одной партой в академии не прошли бесследно.

— Но ведь доказательств не нашли, — ответил второй голос, более молодой, сдержанный, но напряжённый. — Следствие не подтвердило обвинений.

Юра осторожно сдвинулся, пытаясь найти щель между дверью и косяком. Ему удалось увидеть край стола, руку, лежащую на подлокотнике кресла.

— Не мне судить о решениях государя, — произнёс ее обладатель. — Но подобные обвинения не возникают на пустом месте. И если уж они были выдвинуты, то, по моему убеждению, следовало довести расследование до конца.

— Главное, что всё обошлось.

В молодом голосе Юра распознал голос Полозова. Он понял, что прямо сейчас слышит разговор старшего и младшего Вяземских. Чуть сменив угол обзора, он увидел лицо отца семейства. Тот хмурился и качал головой.

— После таких обвинений правда уже не имеет значения. Теперь это вопрос чести. Вернуть чистоту имени Вороновым теперь будет непросто.

— К чему ты клонишь? — осторожно спросил Вяземский.

— Ты сам знаешь, — ответил отец, —родниться с этой семьёй теперь нежелательно.

Юра отшатнулся от двери, словно его толкнули. Внутри всё вспыхнуло — страхом, ожиданием, чем-то ещё, чему он не мог дать названия.

— Это невозможно, — быстро сказал Алексей. — Ты понимаешь, о чём говоришь?

— Прекрасно понимаю.

— Я не могу просто… — он запнулся. — Она не простит мне этого.

— Вопрос не в том, простит ли она тебя, — спокойно ответил отец. — А в том, как будет складываться твоя жизнь, если ты женишься на этой женщине.

Юра снова прильнул к двери, стараясь уловить выражение лиц, но видел лишь силуэты.

— Ты молод, — продолжил старший Вяземский, — и для тебя естественно ставить чувства выше всего. Но поверь, со временем ты поймёшь: женщины приходят и уходят. А имя остаётся. Только его стоит беречь.

Алексей молчал.

— Сохранив имя, — добавил отец, — ты не останешься без внимания. Мир велик, и в нём достаточно достойных партий, куда более выгодных, чем эта.

— Дело не в выгоде, — тихо сказал Алексей. — Ей будет больно. Я не хочу причинять ей боль.

Голос его звучал искренним, и Юру, привыкшего искать двойное дно во всем, что касалось Полозова, это удивило.

Михаил Петрович подошел к сыну и положил ему руку на плечо.

— В тебе говорит самолюбие, мой мальчик, — сказал он мягко. —Ты боишься выглядеть жестоким. Остаться в ее памяти предателем и трусом. Но ты не трус. Ты человек чести. Женщинам этого не понять.

Алексей не отвечал. Они оба стояли спинами к двери, но Юра увидел, как старший Вяземский уверенно кивнул, будто согласился с собственным решением, которое родилось у него в голове.

— У меня есть решение, — сказал он. — Сперва оно тебе не понравится. Но не давай ответ сразу. Обдумай, взвесь все варианты событий. Представь свою жизнь на десять, двадцать лет вперед, а лучше до глубокой старости. Как она пройдет, если ты женишься на Екатерине, и тебя ждет, если оставишь ее. Как будешь жить, что будешь чувствовать. И уже тогда вернись ко мне с ответом. Ты поймешь, что так будет лучше и для твоей жизни, и для твоего душевного покоя. И для Екатерины тоже.

Алексей повернулся к отцу и Юра увидел его печальный и растерянный вид.

— О чем ты? Какое решение?

В этот момент Юра снова почувствовал горечь и удушье. В глазах защипало, он на секунду зажмурился, а когда открыл глаза – за дверью никого и ничего не было, только размытая вязкая рябь. Он распахнул дверь, и на него вывалились клубы дыма. Юра сделал шаг назад — и пол под ногами треснул, оказавшись хлипким деревянным настилом. А пространство вокруг вдруг стало сценой.

Вокруг ним стояли фигуры. Десятки, может быть сотни — в одинаковых платьях, с одинаковыми лицами-масками. Из толпы рвался рев, смешавший в себе стоны, всхлипы и даже будто бы смех. Пламя вспыхивало сразу в нескольких местах, охватывало фигуры, и они начинали двигаться, метаться, сталкиваться друг с другом, будто не могли найти выхода.

Юра отступил, но сцена словно сужалась, подступая к нему. Запах дыма стал резким, удушающим. Он закричал — и проснулся от собственного голоса.

В комнате было темно, только слабый свет фонаря пробивался через шторы. Сердце колотилось, как после долгого бега. Он провёл рукой по лицу, пытаясь вернуть себя в реальность. Несколько секунд он просто сидел, слушая тишину. Потом повернул голову к столу. Письма лежали там, где он их оставил.

Он встал, подошёл к окну и отдёрнул занавеску. Ночной город был тих и безмятежен. Он упёрся ладонями в подоконник и медленно выдохнул.

— Он знал… — тихо сказал Юра. — Они сделали это вместе.

Юра узнал ровно то, что хотел узнать. Он был прав. Только вот удовлетворения от подтверждения своей правоты он не испытывал.

— Коллеги, сегодня мы отвлеклись от протоколов и сроков, чтобы сделать то, что в наши времена приходится делать нечасто – порадоваться, — сказал Брагин, поднимая бокал. — Сегодня Анна Львовна показала комитету, что архив и наш институт — это не склад пыли, а живая ткань истории. И, признаюсь, у меня было ощущение, что она не просто работала с письмами Вороновой… она вжилась в историю ее жизни так, будто писала их сама.

Кто-то засмеялся, кто-то одобрительно закивал. Анна тоже улыбнулась, хотя внутри у неё всё ещё держалось напряжение прошедшей защиты, как после долгого бега.