Анна выдохнула, и настороженность в ее взгляде сменилась спокойствием.

— Ты сказал, что в этот раз всё может получиться, — наконец произнесла она. — Почему ты так уверен?

Он медленно вдохнул, будто собирался нырнуть.

— Потому что с твоего появления всё пошло иначе, — сказал он негромко.

Анна подняла голову.

— Что именно?

Он встал, прошёлся по комнате, остановился у окна. Несколько секунд смотрел на реку, на медленное течение серой воды.

— Я понял это почти сразу. Не из-за внешнего сходства. Вернее, не только из-за него. Ты почувствовала петлю. Я это сразу заметил. Твои сны и то, как ты… – он замялся, смущаясь. — Как ты смотрела на меня. Будто ты сразу меня узнала, но еще сама не понимала, что происходит.

Анна задумалась, вспоминая свои ощущения.

— Да, все это было, как бесконечное де жа вю. Все новое, пугающее, и одновременно знакомое, — она посмотрела на него вопросительно. — Но разве такого не было каждый раз?

— Никогда, — решительно ответил Полозов. — Как я уже говорил, в каждом цикле я принимал разные решения. Иногда я пытался оградить Екатерину от петли, иногда – специально подталкивал, чтобы пробудить ее. Память просыпалась постепенно, далекими отголосками, и только с моей помощью…

— Но все же просыпалась? — недоверчиво сказала Анна. — Мои ощущения и сны тоже сложно назвать памятью, я ведь до сих пор толком ничего не помню.

— И письма, – продолжил Полозов. — Они поддались сразу. Ожили в твоих руках с первого дня. Такого тоже не было прежде. Это значит, что Катя сама впустила тебя в петлю.

Анна зажмурила глаза и потерла пальцами виски.

— Боже, как сложно… Ну хорошо, что это значит для нас?

Он обернулся.

— В тот день в архиве, когда ты сказала, что письма дописывают прямо сейчас – я понял, что ты не просто очередное воплощение. И я... — он сделал паузу. — Я позволил себе воспользоваться служебным положением.

Анна нахмурилась.

— Что?

— Я поднял все доступные записи о тебе и твоих предках. Метрики, переселения, фамильные ветви. Это заняло время. И… — он усмехнулся уголком губ, — потребовало некоторых одолжений. Но я нашёл.

Он подошёл ближе.

— Род Екатерины не оборвался полностью. Была младшая сестра её бабушки. Она уехала в Поволжье. Сменила фамилию. Дальше след терялся — войны, революции, эвакуации. Но линия жила. И в какой-то момент в ней появилась ты.

Анна сжала пальцы.

— Хочешь сказать…

— Ты первая, — сказал он твёрдо, — кто не просто носит память, а принадлежит роду. Я предполагаю, все предыдущие циклы душа Екатерины пыталась найти пристанище, но безуспешно. И лишь сейчас переродилась по-настоящему, когда появилась ты. Ее кровная наследница.

Он опустился перед ней на корточки, взял её ладони.

— Все остальные были отражениями. Отголосками. Слишком слабыми, чтобы выдержать всю боль. Они чувствовали страх, тоску, влечение — но не источник. А ты его чувствуешь.

— И это… хорошо? — голос Анны дрогнул.

Он не ответил сразу.

— Это опасно, — сказал он честно. — Но это дает надежду, что через тебя я смогу достучаться до нее, успокоить ее душу и отпустить.

Анна встала, прошлась по комнате.

— Ты говоришь о прощении так, будто это кнопка. Будто если я вспомню ее страдания, то смогу… выключить это.

— Я не думаю, что это просто, — возразил он. — Я думаю, что это единственный путь.

Он говорил уже быстрее, горячее — как человек, который долго держал внутри сформулированную мысль и наконец получил шанс её произнести.

— Каждый раз, когда Екатерина погибала, петля не ослабевала — она углублялась. Вина накапливалась. Моя — тоже. Поэтому письма не прекращаются. Поэтому они дописываются. В точке петли нет времени. Нет «было» и «будет». Она пишет их всегда.

Анна покачала головой.

— Каждый новый виток, — продолжил он, — она чувствует, как новое предательство. И пытается предупредить. Себя же. В будущем.

— Искупления не происходило, — сказал он тише. — Потому что не было слияния, прочной связи. Она умирала, не прожив боли Екатерины. А значит — не могла простить.

Он подошёл к ней вплотную.

— Ты можешь.

— Что именно я должна сделать? — спросила она почти шёпотом.

— Соединиться с ней, — сказал он. — Полностью. Принять её память. Её боль. И донести до неё то, чего она никогда не знала: что я не желал её смерти. Что я был слабым, трусливым, слепым — но не палачом.

Анна покачала головой.

— А если она не поверит? Если не захочет тебя простить?

Он коснулся её щеки.

— Тогда петля не разомкнётся.

Тишина после этих слов была тяжёлой.

— Ты хочешь, чтобы я стала ею, — сказала Анна. — И при этом осталась собой.

— Да, — ответил он без колебаний. — Только так выбор будет настоящим.

Она отступила на шаг.

— А если я не смогу?

Он смотрел на неё долго, пристально.

— Тогда я потеряю тебя. В очередной раз.

В этот момент телефон Анны завибрировал.

Она вздрогнула, словно вынырнула.

— Юра, — сказала она, глядя на экран.

Полозов нахмурился.

— Ответь, — сказал он спокойно.

Анна взяла трубку.

— Ты где? — голос Юры был напряжённым. — Я весь день тебе звоню. Куда ты пропала вчера, ты была у него?

— Всё в порядке, — быстро сказала она. — Я...занята сейчас.

— Ань, — он помолчал. — Нам нужно встретиться.

— Зачем?

— Объясню при встрече, — сказал он. — Это касается твоей Екатерины и всей этой чертовщины. Только не говори Полозову, что мы разговаривали.

Анна подняла глаза на Андрея – он смотрел на нее вопросительным взглядом. По ее спине пробежал холод, но она не подала виду и махнула рукой в знак того, что беспокоиться не о чем.

— Это терпит до завтра?

— Хорошо. Утром я буду у тебя.

Она положила трубку и несколько секунд просто смотрела в экран.

— Проблемы в институте, — сказала она наконец, не поднимая глаз. — Ничего серьёзного.

Полозов смотрел на неё внимательно, с непониманием.

— Ты уверена?

Она кивнула.

— Я сегодня поеду домой. Мне нужно всё переварить.

Он не стал спорить.

— Я отвезу.

В машине было тихо. Город плыл за окнами. У её дома он наклонился к ней и взял за руку. Его ладонь была горячей, а в глазах таилось тепло.

— Я знаю, как тебе страшно, — сказал он. — И я бы все отдал, чтобы избавить тебя от этого. Но Господь решил послать нам это испытание, и мы должны пройти его вместе. Ты не одна. И ты сильнее, чем думаешь.

Он нежно прикоснулся губами к ее запястью, и Анна вновь растворилась от его поцелуя.

— До завтра, — сказала она.

— До завтра, — повторил он.

Анна вышла из машины и поднялась в квартиру. Стоило ей переступить порог, как ей стало невыносимо тоскливо. Будто бы она провела с Полозовым не день, а несколько месяцев или даже лет — и теперь оказалась в непривычном одиночестве. От осознания этой тоски ей стало еще страшнее.

Сны стали домом. Иначе не назовешь. Дом ведь тоже не всегда бывает дружелюбным. Иногда он душит. Порой ноги сами не хотят туда идти, а когда приходишь – хочется поскорее его покинуть или закрыться в своей комнате, чтобы никого не видеть и не слышать. Иногда сам воздух в нем тяжелый, заряженный, как перед грозой, и от этого напряжения сводит живот и давит в висках.

Но это все еще дом. И каким бы он ни был – нас успокаивает сама мысль, что он у нас есть. А когда мы долго и далеко от него, душу стягивает тоска.

Анна думала об этом, засыпая в своей постели. Она была в доме Полозова вечность, не меньше. Ибо только вечности хватит, чтобы вместить все то, что она пережила за эти двадцать четыре часа. А домой она вернулась уже не собой. Кто она теперь — еще предстоит понять, но об этом она подумает утром. А сейчас она больше всего хочет оказаться там, где найдется место и для Анны, и для Екатерины, и в этом не будет никакого противоречия. Так уж вышло, что единственным пространством для этого был сон.