— Что ж, тогда докажите, что можете позволить себе роскошь опаздывать, — он указал рукой на сцену.

Музыка началась не сразу — сперва тонко вступили скрипки. Екатерина вышла в центр сцены без суеты, не оглядываясь. Первое движение — лёгкий наклон корпуса, рука вытянута вперёд, пальцы раскрыты, как лепестки. Когда она поднялась на пуанты, зал перестал шуршать. Даже Готлиб Карлович перестал постукивать пальцами. Быстрый поворот, но без потери равновесия. Лицо Екатерины оставалось безмятежным, словно всё это давалось ей без усилий. Вариация требовала сложной связки — быстрый assemblé с переходом в высокий arabesque. Она сделала это так, будто на секунду зависла в воздухе. Одна из балерин в зале невольно выдохнула.

Когда все стихло, Готлиб Карлович подошёл ближе к рампе и снял очки.

— Вот за это я и готов вам многое простить, Екатерина Павловна.

На выходе из театра её ждал Алексей. Он стоял чуть в стороне, в тени колонн. Вяземский поцеловал ей руку и проводил к экипажу. Они не разговаривали, лишь обменивались вежливыми улыбками.

Колёса мягко тронулись по мостовой.

— Вы уже знаете об аресте моего отца, — произнесла Екатерина, глядя в окно.

— Это вопрос или утверждение? — ответил он, тоже не глядя на нее.

— Вы скажите.

— Я думаю, Липатова быстро уличат в клевете, — сказал он спокойно. — Не вижу поводов для тревоги.

На этот раз Екатерина повернулась к нему и в ее глазах сверкнула молния.

— Но слухи уже расползаются по Петербургу.

— Петербург питается слухами, — безразлично ответил Вяземский.

— Но это слухи о чести моей семьи.

Он посмотрел на нее мягко.

— Если вы хотите знать, верю ли я этому, то мой ответ: нет. Ваш отец не способен на предательство.

— Но?

Екатерина спрашивала так, будто он сам произнес это «но». Вяземский хотел возразить, но сдержался. Они оба понимали, что ломать комедию не было смысла.

— Но положение серьёзное, — выдохнул он.

Екатерина вновь отвернулась к окну.

— Вы сомневаетесь.

— Я думаю о последствиях, — сказал он мягко. — Для вас.

— Для меня? Или для вас?

Карета качнулась на повороте. Алексей взял её руку — уверенно, но не крепко.

— Катя. Я хочу защитить вас.

— От чего? От сплетен? Или от того, что я могу стать неудобной партией?

— Вы несправедливы.

— Я горда, — поправила она. — И не люблю, когда со мной говорят полуфразами.

Он приблизился чуть ближе.

— Если ситуация обострится, я сделаю всё, чтобы вы не пострадали.

— Даже если для этого придётся отказаться от меня? — тихо спросила она.

Алексей замолчал на долю секунды. Но тут же вспомнил, что для балерины, вся жизнь которой — ритм, даже доли секунд могут быть вечностью.

— Вы знаете, что я люблю вас, — сказал он наконец.

Она выпрямилась.

— Это не ответ.

Он посмотрел на неё жёстче.

— А вы знаете, в каком положении нахожусь я? — спросил он негромко. — И я бы не меньше вашего хотел, чтобы ничего этого не происходило.

Она выдернула руку.

— Все это просто слова.

Полозов свел брови, обдумывая что-то.

— Вы злитесь на меня за решения, которые я еще не принимал.

— Еще? — ехидно спросила Екатерина.

Он оставил эту ремарку без внимания и продолжил еще строже.

— … Делаете выводы о том, чего не еще не случилось.

— А вы не очень-то спешите их опровергать.

Он помолчал и приложил ее ладонь к губам. Екатерина посмотрела на него беззащитным взглядом. Он мягко взял ее за запястье и медленно поцеловал его с внутренней стороны — там, где ритмично бился пульс.

— Я тебе не враг, Катя. И моя семья тоже.

Лицо Екатерины смягчилось, она накрыла ладонью его руку.

— Прости, я слишком резка, — сказала она после паузы. – Просто мне очень страшно.

Карета резко дёрнулась. Кучер выругался. Екатерина и Алексей оглянулись.

— Что там? — выкрикнул Вяземский в окно.

— А ну пошли вон, — кричал кучер снаружи. — Нашли, где колошматиться.

С улицы были слышны чьи-то пьяные и не очень дружелюбные объяснения. Вяземский вышел из кареты. Екатерина наблюдала за происходящим в окно.

— Николай? — удивленно воскликнул Вяземский.

Екатерина увидела, как к нему подошел высокий коренастый человек. На нем было опрятное пальто хорошего кроя, но распахнутое, с оторванными пуговицами, будто кто-то потянул его за полы. Спереди все еще доносилось пьяное бормотание второго виновника вынужденной остановки, и кучер пытался усмирить и прогнать буйного.

Вяземский обратился к Екатерине.

— Это мой лакей, — он повернулся обратно к слуге. — Николай, что тут происходит?

— Да я к портному выехал, а этот…Э…

Николай махнул рукой в сторону пьяницы и посмотрел на Екатерину, желая оправдаться перед дамой. Но при виде ее лица он осекся и замолк, словно встретил самого царя посреди базара. Девушка смотрела на него в недоумении, пытаясь понять, что этого человека так напугало.

— Анна? Это ты? — выдавил он.

Екатерина странно посмотрела на лакея, словно пыталась разглядеть его сквозь мутную пелену или стену дождя.

— Почему вы так меня назвали?

Вяземский нахмурился, глядя то на свою невесту, то на лакея. От такого грубого нарушения этикета своим верным слугой он даже не смог разозлиться, лишь опешил.

— Николай, ты головой приложился? Как ты разговариваешь? Это Екатерина Павловна. Моя невеста, первая артистка Императорского театра.

Екатерина тем временем откинулась на спину и прикрыла глаза, обмахиваясь веером.

— Катя, что с вами? — Вяземский подскочил к карете. — Вам плохо?

Николай оставался стоять, не решаясь приблизиться. Он наблюдал, как его хозяин запрыгивает в карету и приказывает кучеру трогаться. Екатерина же едва удерживала торс, покачиваясь полулежа и скользя по сторонам пустым и бесстрастным взглядом.

[1] Это понятно? (нем.)

Анна открыла глаза ранним утром и сразу же проделала привычный ритуал: прощупала ожог, скользнула языком по небу, проверяя вкус, повела носом в поисках запаха дыма. Редкая ночь не оборачивалась пожаром, и она благодарила Бога за каждую из них.

Но в этот раз Анна особенно боялась утра. Ночь с Полозовым могла обернуться как угодно — вплоть до того, что огонь мог прийти по-настоящему. Но она спала крепко, и пробуждение было мягким. В первые минуты была лишь легкая тревога от какого-то малоприятного сна, очередной сцены из жизни Екатерины, но она не стала копаться в памяти, чтобы восстановить его. По крайней мере, не сейчас, пока рука Андрея лежала у нее на плече, пока она ощущала тепло его крепкой груди под щекой. Во сне он выглядел иначе. Безмятежным, чувственным — не таким, каким она привыкла видеть его в свете холодных архивных ламп. Она неторопливо и аккуратно, чтобы не разбудить, гладила его по рельефу плеча, и вспоминала события этой ночи: каким нежным Андрей был с ней, как нависшая над ними угроза лишь распаляла страсть между ними. И теперь ей не хотелось думать ни о Екатерине, ни о своих снах, ни о письмах. Только наслаждаться этим блаженным предрассветным часом в объятьях своего возлюбленного.

Он все же почувствовал сквозь сон движение ее пальцев — чуть сильнее притянул её к себе и поцеловал в затылок. За окном пробивался тихий рассвет.

— Доброе утро, — тихо сказал он. — Как ты?

— Все прекрасно.

Он приподнял голову и посмотрел ей в глаза.

— Снов не было?

— Что-то снилось… Но без пожара.

Он удовлетворенно откинулся на подушку.

— Это хорошо.

Через пару часов им нужно было ехать в архив, но они забрали у этого солнечного утра еще немного времени, чтобы провести его в объятиях и поцелуях.

Позже, на кухне, пока Полозов поджаривал хлеб и варил кофе, Анна спросила:

— А что, если все просто обойдется?

Он повернулся к ней.

— Я тоже об этом думал. Это вполне возможно.